Книга Разбейся и сияй, страница 93 – Сара Штанкевиц

Наконец взяв себя в руки, я выхожу из ванной комнаты в спальню. И мгновенно жалею, что не остался под душем.

Я застываю на пороге. Хейзел сидит передо мной на полу, прижав кулак к сердцу, а в другой руке держит фотографию. Рядом с ней стоит открытая коробка, присланная командованием базы.

Черт!

Нет-нет-нет.

Мне, должно быть, снится.

Ей нельзя это знать.

Какого черта она вытащила коробку? Я спрятал ее под кроватью, черт побери!.. У меня открывается рот, но, наткнувшись на ее взгляд, я тотчас его закрываю. В ее карих глазах смесь ярости и отчаяния, печали и растерянности. Она держит в руках фото, которое я обнаружил, когда уже хотел убрать коробку. Полароидный снимок сделал один из наших товарищей.

Мы с Мейсоном стоим рядом. На обоих военная форма. Улыбки на грязных лицах. Я помню день, когда было сделано это фото. Мы дежурили по лагерю и бездумно дурачились – прямо бездельники в отпуске, а не солдаты в деревушке, которую могли в любую минуту обстрелять. Мейсон по-приятельски положил мне руку на плечо.

Теперь эта фотография в руках Хейзел, вернувшей меня к жизни. Она вытащила меня из воды на берег, когда я тонул.

— Что это? – спрашивает Хейзел, протягивая фото.

А мне страшно на него взглянуть. Душа кровью обливается от сознания, что мы больше никогда не сделаем еще одну совместную фотографию. Есть только эта. Других нет и не будет. Судьба не отмерила нам больше времени, за что я ее ненавижу пуще прежнего.

— Позволь объяснить, – говорю я жестами, опасаясь, что из головы сейчас вылетело все, чему я научился. Сердце колотится в груди, бьется о грудную клетку, как порывы бури. Кровь шумит в ушах.

Хейзел достает из коробки военную форму своего бывшего парня, и эта картина окончательно разбивает мне сердце. Мне-то казалось, что оно еще выдержит. Хейзел последние месяцы его подлечила, склеила осколки – лишь для того, чтобы я испытал боль еще раз.

— Почему эти вещи у тебя? Что это все значит?

Хейзел прячет лицо в ладонях. Ее светлый пуловер слегка намок на животе – как видно, она плохо вытерлась полотенцем. Волосы еще мокрые, с них по шее стекают капли воды.

— Что это значит, Кэмерон? – кричит она.

Бог свидетель, как сильно мне хочется ее услышать. Услышать ее боль, чтобы до меня дошло, что я натворил, сразу же не рассказав ей о том, что узнал.

Все выученные слова склеиваются в голове в одну темную массу. Я озираюсь в поисках телефона; тот лежит на комоде рядом с моими вещами. Другой способ общения мне сейчас не подходит.

Кэмерон: Мне очень жаль, Хейзел. Я не знал. Поверь.

Хейзел читает мое сообщение и, роняя слезы, качает головой. Несколько слезинок стекают по щекам ей на ноги. Форма Мейсона лежит у нее на коленях. Может быть, его вещи принесут ей хоть какое-то утешение. А также письмо, которое он написал ей перед смертью. Но сначала ей надо осознать то, о чем я знаю уже несколько дней.

— Чего ты не знал? – спрашивает она, бросая на меня пронзительный взгляд. Мне уже известно: когда люди резко выходят за рамки пространства жестов, это означает, что они кричат. Они так показывают, что кричат. Хейзел ничего не произносит вслух, но она кричит на меня, и я это заслужил.

Я отправляю новое сообщение.

Кэмерон: Я не знал, что ты была его девушкой.

Я хочу подойти, прикоснуться к ней, однако Хейзел вскакивает словно в испуге, отшатывается назад, не выпуская фото из рук.