Книга Разбейся и сияй, страница 96 – Сара Штанкевиц

Вдох.

Выдох.

Внешне я жива.

Внутри растерзана.

Организм функционирует на автопилоте. Я прислоняюсь к закрытой двери, пытаясь увернуться от дурных мыслей, летящих в меня как шашки динамита, и жду, когда догорит бикфордов шнур.

Ты спала с братом Мейсона.

Ты заменила Мейсона, словно его никогда и не было, другим.

После смерти Мейсона не прошло и года, а ты ему уже изменяешь.

С его братом.

С братом, братом, братом.

Хотя внутри меня все кричит, внешне я стою без движения и смотрю на фотографию, вырывающую сердце из моей груди. Не только потому, что на ней Мейсон запечатлен рядом с человеком, которого я недавно впустила в свою жизнь, но потому, что у Мейсона такой счастливый вид. Задорная улыбка не совпадает с тоном писем, которые он мне присылал. Эти письма пропитаны покорностью судьбе. И они становились все короче и короче.

Письма!

Я падаю на колени, вытаскиваю коробку и вынимаю пачку писем. В сотый раз открываю конверт за конвертом, разворачиваю листки, читаю слова Мейсона. Перечитываю снова и снова. Пальцы дрожат так сильно, что я едва различаю строки. Наверное, я что-то упустила. Он должен был упомянуть о Кэмероне хотя бы в одном письме. Хотя бы намеком, подав какой-нибудь знак, на который я не обратила внимания.

Однако чем больше писем я перебираю, разбрасывая их во все стороны, тем быстрее тает надежда, что Мейсон что-либо подобное писал. Ни в одном письме о Кэмероне нет ни слова. Ни в одном письме Мейсон ничего не говорит о своих товарищах, попавших вместе с ним в ад на земле. Слезы капают на пожелтевшие, грязные листы, но не растворяют чернила, потому что письмам уже больше года.

Я сижу на полу крохотной комнаты, открываю конверты, разворачиваю письма, читаю и все острее чувствую разочарование. Нет, Мейсон ничего не сообщал о Кэмероне. В эту секунду я понимаю, как далеко на самом деле разошлись наши пути, причем еще задолго до его смерти.

Остаются последние два письма. Я торопливо достаю и разворачиваю их. Держа в каждой руке по одному, быстро пробегаю по строчкам. И тут ничего! Я прижимаю последнее письмо к груди, разрывающейся от боли, прямо к сердцу, которое редко билось так сильно, но в то же время служило мне так плохо, как в эту минуту.

Я почти ничего не вижу от слез. В уме звучат обрывки фраз Мейсона. Бумага буквально жжет мне ладони – такой горячей она кажется. Или горяча моя кожа? Не заболела ли я? Я перестала понимать, что действительно является частью моего тела, а что я себе просто вообразила. Жар, реальный или воображаемый, становится все сильнее. Чтобы умерить его, я делаю то, о чем потом определенно буду жалеть.

Я разрываю письмо пополам, потом еще раз и еще раз, пока от слов Мейсона не остаются жалкие клочки бумаги, снегом запорошившие мои колени. Я направляю свою ярость на окружающий мир, несправедливого Бога, Мейсона и Кэмерона. И рву на части все, что позволяло мне выстоять после смерти Мейсона. Не одно письмо, а целую кипу.

Я уже не помню, как долго длился приступ ярости. Когда в груди становится легче и я замечаю беспорядок вокруг, который сама же и устроила, у меня вырывается всхлип.

— О боже, – шепчу я. – Нет, нет, нет.

Я торопливо собираю обрывки, пытаюсь распределить их по правильным конвертам, но голова чем-то под завязку занята и одновременно совершенно пуста. В душе такая же пустота.