Книга Зимнее солнце, страница 218 – Бейза Аксой

— Чувствуете ли вы вину из-за этого? Ведь ваш противник умер.

— Всегда, – ответил Кунт.

Услышав тот неожиданный ответ, я испытала шок, поскольку предполагала, что он скажет, что это был один из тех сложных моментов, которые могут возникнуть во время боя, или что-то еще, что каким-то образом предполагало бы его невиновность… Но он этого не сделал. Он сказал: «Всегда». Ответ был простым и ясным. В Кайрадаге, глядя мне прямо в глаза, он сказал: «Любые попытки оправдаться становятся пустыми и неубедительными перед лицом обвинений скорбящих родственников погибшего, которые смотрят тебе в глаза и говорят „Ты убийца“ независимо от того, виновен ты или нет. Я могу говорить все что угодно, ты все равно не поверишь мне». Услышав это, я попыталась дать ему пощечину, но он схватил меня за запястье. Он сказал, что я могу ударить его только тогда, когда он позволит мне это сделать, и что в тот момент у меня не было такого права. Учитывая, что я смогла дать ему пощечину в темном коридоре «Эшика» несколько часов назад, когда он поцеловал меня, логично предположить, что он осознанно это допустил.

В ходе наших разговоров он ни разу не упоминал, что был знаком с моим братом. Эфес сказал мне: «И не скажет, засранец. Не скажет, потому что ты сестра его противника, который умер на ринге во время их боя, и ты смотришь на него как на убийцу. Твое восприятие может исказить смысл его слов. Поэтому лучше избегать излишних высказываний».

В тот момент, когда я открыла глаза, я осознала, что теперь вижу Кунта с другой стороны, впервые с того трагического дня.

— Ты не убийца, – сказала я, встречаясь с ним взглядом; в его глазах появился золотистый блеск. – Трагическая гибель твоего соперника на ринге не оставила тебя равнодушным, и ты погрузился в опасное расследование с твердым намерением найти виновных. Несмотря на полученную травму и приближающийся важный поединок, ты готов пойти на риск, делая ставки в нелегальных боях, чтобы приблизиться к мафии. Ты не убийца, – повторила я, глядя ему в глаза и покачивая головой из стороны в сторону. Из его разговора с Али Фуатом и Эфесом, который я услышала после нашего возвращения в Стамбул, я поняла, что его намерение докопаться до правды в этом деле не зависело от моей поездки в Кайрадаг. Вернувшись в Стамбул, он все равно начал бы расследование. – Если бы мой брат сейчас был здесь, он бы разозлился на меня, – сказала я, опуская глаза. – Он бы разозлился сильнее, чем я могу себе представить. За то, что я обвинила тебя; за то, что я сама полезла во все это дело; и, в конце концов, за то, что в ночь на тридцатое сентября я не остановила лифт и не бросилась к нему в объятия. Даже несмотря на то, что прошло шесть лет и он стал другим.

— Я знаю Карама и уверен, что его злость была бы обращена исключительно на меня, – сказал Кунт. Он отвернулся и помассировал виски. – А что касается истории с лифтом… Это может прозвучать банально, но постарайся отпустить ситуацию. Не позволяй ей отравлять тебе жизнь. – Когда Кунт вновь посмотрел на меня, мне показалось, что ему стало легче. – Сожаления способны сломить человека. Они несут в себе разрушительную силу.

Сожаления.

— Судя по тому, как ты говоришь, ты сильно сожалеешь о чем-то.

— Да, – сказал он. – Раньше этого не было. Но теперь да.