Книга Королевы и монстры. Шах, страница 115 – Джей Ти Джессинжер

— Этого вполне достаточно, – говорю охрипшим от удовольствия голосом.

А потом целую ее, крепко прижав к себе, и наполняюсь радостью, почувствовав, как сильно бьется ее сердце рядом с моим.

Они бьются в такт.

Позже мы наблюдаем за восходом солнца, лежа в постели. Ее спина прижата к моему торсу, моя рука – у нее под шеей, а ее голова – на моей подушке. Ее бедра лежат на моих.

Однажды я заплатил триста тысяч долларов за наручные часы. Вспомнив это, не могу сдержать улыбку: когда-то я считал, что кусок металла может чего-то стоить.

Просто у меня не было ничего действительно ценного, чтобы сравнить.

А теперь есть.

Слоан произносит:

— Ты всегда носишь черное, потому что на нем не видно крови.

Я не понимаю, что она хочет сказать. Это один из тех «трехколесных» вопросов для тренировки доверия, которые она задала мне несколько дней назад. «Почему бы тебе не рассказать мне один секрет, и тогда уже пойдем дальше? Например, почему ты носишь только черное?»

— Ну, да.

— Я раньше тоже так делала.

— В смысле?

Она делает медленный вдох перед тем, как продолжить.

— Я раньше резала себя. Заживало плохо. Когда я надевала белое, все было в пятнах крови. Я была похожа на жертву нападения.

Признание застает меня врасплох.

— Ты? Резала себя? Почему?

— Боли нужен выход.

Я жду, понимая, что дальше будет больше, но не желая мешать ходу ее мыслей, пока она подбирает нужные слова.

— Я была очень пухлым ребенком. Родители называли меня «Пышка-мартышка». И до десяти лет мои забавные танцы живота казались всем милыми. Но потом моя мама решила, что все будут говорить, какая она плохая мать. А отец считал, что это от нехватки силы воли. Недостатка характера. Их обоих это бесило. И чем крупнее я становилась, тем больше они во мне разочаровывались, как будто чем крупнее мое тело, тем меньше во мне видят человека. Я занимала слишком много пространства. Не говоря ни слова, я все равно казалась слишком громкой. Слишком заметной. Меня надо было взять под контроль.

Слушаю ее, затаив дыхание, и пытаюсь представить свою львицу маленьким львенком.

— Летом между пятым и шестым классом меня отправили в лагерь для толстых.

— Лагерь для толстых?

— Да, звучит отвратительно, на самом деле так и есть. Шесть недель стыда и унижения под видом воспитания и обучения. Там я узнала, что не такая, какой должна быть. Что я дефектная. И чтобы быть нормальной, чтобы меня приняло общество, мне нужно измениться. Нужно похудеть. Ни в коем случае нельзя продолжать слепо верить, что с моим телом все в порядке. Черт, как же это дерьмо ломает детский мозг!

— Мне не нравятся твои родители.

Мои слова звучат чересчур резко. Она посмеивается.

— Знаешь, что забавно? Я уверена, что у них были самые добрые намерения. Они хотели сделать мою жизнь лучше и верили, что она будет гораздо тяжелее, если я останусь толстой. Но они даже не задумались дать мне выбор. Так что я отправилась в лагерь для толстых, чтобы меня ежедневно унижали и оскорбляли. Мне кажется, кураторов там нанимали по принципу отсутствия души. Ко мне приставили такую даму, что по сравнению с ней Кэти Бейтс из «Мизери» показалась бы Мэри Поппинс.

Слоан делает паузу и вздыхает.

— Как называется этот лагерь?

— Ты не станешь его сжигать.

— Это ты так думаешь.