Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 213 – Ками Блю

Следующая фотография четче и сделана вблизи. Ясно видны нездоровый цвет лица и желтоватые, как у снулой рыбы, склеры глаз.

— Похоже, печень… – размышляю вслух. – Она и раньше у нее пошаливала, что и неудивительно: столько дряни она в себя пихала… А где она берет деньги? – поднимаю глаза на Скотта. – И если они у нее есть, почему не идет в больницу?

— Сомневаюсь, что деньги, которыми она платит, чистые, Мэтт.

Закрываю папку. В груди словно рана кровоточит – такая боль и обида. Отворачиваюсь к окну. За ним черное небо и сияющие огнями небоскребы Манхэттена.

— Что будешь делать?

— А что я должен делать, как считаешь? – отвечаю вопросом на вопрос, потому что ответа у меня нет.

Моя мать наркоманка. Моя мать пьяница. Моя мать больна. Ее жизнь – все та же нисходящая спираль преступлений, страданий и одиночества, какой была и прежде, когда отец избивал ее, а потом кидался на меня. Ив страдала, пила и позволяла Брэндону губить нашу жизнь, а я верил, что если бы мне удалось ее защитить, если бы я смог убить чудовище, все бы изменилось, как бывает в книгах. Однако Ив не хотела меняться и продолжила портить все уже своими руками.

— Вот пообещал Грейс слетать с ней на Рождество в Алтуну, – внезапно признаюсь я Скотту. – Однако не могу сдержать обещание, потому что моя жизнь, – киваю на фотографии, – не устает напоминать, кто я и откуда. Этого не забыть. Я не могу лететь.

— Наоборот, можешь. Даже должен, – возражает он. – Давно пора, Мэтт. Неужели ты хочешь все профукать, как твоя мать?

— Что именно давно пора? Между мной и Грейс ничего нет!

— Врешь. Впрочем, если охота, продолжай пороть эту чушь. А я вижу другое.

— И что ты видишь? – пытаюсь говорить иронично, одновременно страшась и желая услышать его ответ.

— Тебя, Мэтью. Сколько мы с тобой уже знакомы? Тринадцать лет? То, как ты говоришь об этой девушке, – это что-то совсем новое. То, как ты смотришь на нее, – тоже. Мой добрый старый университетский приятель никогда не пообещал бы девице полететь с ней в другой штат. Тот Мэтью трахался со всем, что движется, чтобы доказать всем свою крутизну, а по ночам писал стихи для придуманной любимой женщины. Теперь она есть. Это Грейс. И мы оба это понимаем.

Мне бы рассмеяться и все опровергнуть или заглянуть в себя и подтвердить его правоту, но у меня нет сил ни на то ни на другое.

— Зачем втягивать ее в это дерьмо, Скотт? Она же ничего обо мне не знает. Ни о том, что у меня на душе, ни о том, что я сделал. У нее нормальная семья, а у меня мать алкоголичка, отец в тюрьме, и на мне самом несмываемая вина, – жалуюсь я ему.

— Прекрати! – резко обрывает меня Скотт. – Слушай, Мэтью, хватит уже посыпать голову пеплом за то, что случилось, когда ты пешком под стол ходил. Да, ты ударил ножом отца, который собирался прикончить твою мать. Жаль, что этот говнюк не сдох, – он оказал бы миру большую услугу. Благодаря тебе его арестовали, и ты смог жить с бабушкой и дедушкой в любви, которой заслуживал. Хватит пережевывать воспоминания о родителях – это продолжает ломать тебе жизнь. А если тебе нужна отмазка, чтобы лететь в Алтуну, то вот она: проблема сейчас не решится, тебе так и так придется подождать до конца праздников. Захочешь потом встретиться с Ив? Твое дело. Но ей-богу, эта девушка – лучшее, что с тобой случилось за много лет, и было бы верхом глупости отказаться от нее из-за матери.