Книга Потерянный для любви, страница 122 – Мэри Элизабет Брэддон

Поэтому, помня о его любви, она мало беспокоилась о приговоре школьниц о ее уродстве. Ей хватало знать, что она достаточно хороша, чтобы быть любимой им, достаточно красива, чтобы радовать глаз художника, достаточно мила, чтобы незаметно закрасться в его сердце. Пусть остальной мир осуждает ее уродство и вульгарность. Она получила единственную похвалу, которая была ей дорога.

Как она думала, как мечтала о нем в своем новом одиночестве среди неприветливой толпы! Иногда у нее было время погулять в старом уединенном саду с древним дерном под ногами, мягким и глубоким, и рядами вековых кустарников вдоль дорожек. Дом скоро должны были снести, чтобы освободить место для железнодорожной станции, но до чего же прекрасен был старый особняк –  реликвия прошлого! Из тенистого сада школьницам был слышен гул Кенсингтон-Хай-стрит, но высокая стена красного кирпича скрывала от них внешний мир за исключением возвышавшихся над ней крыш и дымоходов.

Лу бродила в одиночестве и думала об ушедших милых беспечных деньках на Войси-стрит, которую она так ненавидела, пока там жила, а теперь вспоминала с нежной любовью. Как же она, оказывается, была тогда счастлива! Какая богемная непринужденность и свобода! Ни насмешек, ни ледяных взглядов –  ничего, что приходилось бы терпеть, разве что чуток безобидного ворчания миссис Гернер, монотонного, как капающая вода, и такого же безвредного, да периодические вспышки гнева Джареда. Неприятно, конечно, но он ее отец, и она жалела его, и любила, и винила во всех его недостатках суровость судьбы и мира. Она верила тому, что он так часто повторял: что был бы более достойным человеком, если бы фортуна обошлась с ним лучше.

Здесь никто не взирал на нее сердито, не метал взглядом молний, от которых ее била дрожь; не было постепенного перехода к хорошему настроению и благодушию, как часто случалось веселым вечером за горячим ужином, ибо Джаред бывал в ударе, когда, совладав с дурным нравом, утешался рюмкой рома из трактира и восклицал: «Vogue la galère!»^[96] А тут были только холодные равнодушные лица и глаза, которые, казалось, смотрели сквозь нее.

Сад был ее любимым местом, потому что там можно было уйти от юных леди из старших классов, договорившихся ее игнорировать. Можно было отыскать тенистую тропинку, бродить по ней туда-обратно и думать об ушедших днях. Как же тяжело для юных оглядываться назад и говорить: «Оказывается, это и была жизнь»!

Лу прожила в Терлоу-хаусе почти месяц, но не получила никаких знаков того, что Уолтер Лейборн о ней помнит. При расставании, когда она прижалась к нему, страстно рыдая, забыв обо всех благих намерениях –  настоящая женщина в горе и слабости, –  он утешал ее, обещая, что будет писать и приедет навестить. Мисс Томпион дала им несколько минут (не больше пяти) для прощания, не нарушаемого ее присутствием.

— Я приеду повидаться, Лу, как только ты здесь немного обживешься, а еще буду писать тебе каждую неделю.

— Ничего подобного: ты женишься на мисс Чамни и забудешь, что я вообще есть на свете.

— Забуду тебя, Лу? Если б я только мог! Как будто ты не просила меня об этом!

— Да –  и так было бы лучше для нас обоих. Но только не сразу. Лучше не приезжай ко мне, только пиши –  пиши, Уолтер! –  Она произнесла его имя тем тихим волнующим голосом, который исходит из глубины женского сердца; редко она говорила это дорогое ей имя вслух. –  Ты ведь будешь писать и рассказывать мне, что рисуешь, счастлив ли и когда собираешься жениться?