Книга Потерянный для любви, страница 120 – Мэри Элизабет Брэддон

И мисс Томпион вручила сконфуженной Лу сухой том о миссионерских путешествиях по островам Южной Азии с отталкивающими портретами меднокожих прозелитов и скучными описаниями хлебного дерева. Бедняжка Лу тоскливо зевала над островитянами и не могла заинтересоваться вопросом их полного обращения. Она вспомнила, сколько язычников было в районе Войси-стрит: тех, кто каждое воскресенье слышал звон церковных колоколов, но предпочитал оставаться дома –  курить, пить и бездельничать, а может, даже завершать день избиением жены. Лу вспомнила общее состояние Войси-стрит и удивилась, зачем отправляться так далеко, чтобы обратить кого-то в веру.

С каждым днем школьная рутина докучала ей все больше. Врата знаний были приоткрыты самую малость; она чувствовала, что узнала из книг Уолтера Лейборна –  украдкой, в те ночи бдения, пока бабушка спала, –  гораздо больше, чем могла изучить под руководством мисс Сторк, наставницы младшего класса, чьи гомеопатические дозы информации только утомляли ее. Пара сухих дат; чуток общих сведений о касторовом дереве и процессе, который превращает хмель в пиво или ячмень в солод. Скупые неинтересные факты впихивались в нее, как порошки. Если бы мисс Сторк дала ей Шиллера и немецкий словарь, горячее желание познакомиться с новым поэтом помогло бы преодолеть все трудности, и более того: трудности только вдохновили бы эту энергичную натуру. Но элементарная чепуха младшего четвертого вызывала у нее отвращение к процессу обучения в целом. Ее горячее стремление к просвещению могло разжечь в ней интерес к тяжелому труду. Она бы с утра до ночи не поднимала головы, если бы чувствовала, что продвигается вперед, карабкаясь в горную страну, населенную духами мудрых и великих, но вместо занятий, которые требовали бы усердия и развивали скрытые силы ее ума, мисс Сторк давала ей детские уроки, которые Лу твердила как попугай вместе с девочками в передничках и с заплетенными косичками.

«Мне пришлось бы прожить здесь лет десять, чтобы выучить столько же, сколько знает мисс Портслейд, –  в отчаянии думала Лу, –  а ведь она кажется полной невеждой по сравнению с Уолтером Лейборном».

Она, пария, рискнула обратиться к этому возвышенному брахману, самой восхваляемой ученице школы: как-то завела с мисс Портслейд беседу о поэтах и художниках и была удивлена узости взглядов девицы, чье знакомство со страной фантазии никогда не выходило за рамки избранных кусочков в подаренной книге или отрывков для декламации и которая знала об искусстве не больше, чем серый какаду на медной подставке в бальном зале –  большой голой комнате, выходившей в сад, где ученицы мисс Томпион брали уроки танцев.

Тяжело было сидеть в этом заполненном классе и чувствовать себя одинокой –  видеть, как девушки обнимают друг друга за талию и ведут доверительные беседы, –  знать, что у всех есть любимые собеседницы, подруги, свои секреты, разнообразные союзы, и понимать, что она осталась за пределами этого круга. После допроса, который учинила мисс Портслейд, ее судьба была решена, приговор вынесен: она –  вульгарная заурядная особа, с которой не следует водиться. Само ее присутствие в школе было оскорблением для высокопоставленных юных леди. Отец мисс Портслейд был полковником на половинном жалованье в Бате, поэтому она свысока смотрела на мисс Коллинсон и мисс Пикрофт, чьи родители были из каретников и итальянских кладовщиков, и терпела только мисс Бэджмен, чей отец варил пиво. Мисс Портслейд заметила, что где-то нужно подвести черту. Ни в одну высшую школу Бата не приняли бы дочь итальянского кладовщика. Мисс Портслейд закрыла глаза на этот упадок до итальянских складов, но теперь, когда им навязали дочь чистильщика картин, почувствовала, что уже пора, и черта отделила Луизу Гернер от девиц, среди которых она жила. Ей оказывали минимальную вежливость; она была одинока, как прокаженная в азиатском городе, даже более одинока, потому что у нее не было даже товарищей-прокаженных, с которыми можно было бы общаться. Некоторые мягкосердечные барышни из числа учениц мисс Томпион смотрели на парию с жалостью, когда она сидела в одиночестве в самом темном конце классной комнаты и зубрила свои нехитрые уроки. Они жаждали проявить к ней хоть немного доброты, сказать пару ободряющих слов, но не смели из страха перед мисс Портслейд. Нет никого раболепнее школьниц, а сарказм мисс Портслейд считался сокрушительным.