Книга Потерянный для любви, страница 158 – Мэри Элизабет Брэддон

Флора помнила, как умирающий отец, чья малейшая прихоть должна была стать священной, соединил их руки на смертном одре. И это было не пожелание, а суровый приказ. Могла ли она безрассудно пренебречь им?

Она не испытывала любви к своему доброму и верному другу. Разве он не вошел в ее жизнь как пророк зла? Он предсказал, что ее возлюбленный окажется лжецом, что отец умрет во цвете лет –  и оба эти несчастья ее настигли. Сможет ли она его полюбить? Ей было жаль его тем летним днем на кладбище в Тадморе, когда он показал всю страстную глубину своей натуры. Ей было жаль его и сейчас. Такая преданность заслужила ее сострадание, но она не приблизилась к тому, чтобы полюбить его, с тех самых пор, когда Уолтер был жив и ее будущее расцветало перед ней прекраснее розового сада.

Она взглянула на свое черное платье, чувствуя себя под защитой мрачного одеяния. И полугода не прошло со дня смерти отца. О браке еще долгое время не может быть и речи. Так что Флора решила не думать о грядущем и позволила жизни тихо скользить, подобно тенистой реке: не яркой, но и не особо мрачной, –  спокойный поток, текущий к неведомому морю.

С тех пор как доктор Олливант сказал ей, что дом на Фицрой-сквер стоит нетронутым, ее тоска по старому жилищу усилилась. Там все оставалось, как в былые счастливые дни, которые уже не повторятся и имеют к ней не больше отношения, чем к любой давно умершей женщине, что жила и радовалась тысячи лет назад. Как будто, увидев старые комнаты –  свидетелей ее безмятежности, –  можно было на мгновение вернуться в былую жизнь.

«Как я была тогда счастлива! –  подумала Флора. –  Казалось, в мире не было ничего, кроме радости. Я никогда не думала о чьих-либо страданиях. Моя жизнь текла, как мелодия. Возможно, именно за свою эгоистичную беспечность я сейчас наказана».

В первый же раз отправившись на прогулку солнечным мартовским днем в удобной карете доктора, она упросила отвезти ее на Фицрой-сквер.

— Милая Флора, для этого вы еще недостаточно окрепли.

— Отчего же, раз уж у меня хватает сил вообще куда-то выезжать. Вы не представляете, как я мечтаю увидеть старый дом! Ведь он совсем рядом!

— Меня пугает не расстояние, а болезненные эмоции, которые он может вызвать.

— От них мне будет меньше вреда, чем от разочарования. Я настроилась, что вы свозите меня туда, как только я достаточно окрепну, чтобы выходить из дома.

— Будьте благоразумны, моя дорогая девочка! Давайте я прокачу вас по парку.

— Терпеть не могу парк!

— Хорошо, Флора, понадеемся на вашу выдержку, –  сказал доктор и отдал приказ кучеру.

Короткая поездка по Уигмор-стрит, мимо больницы Мидлсекс^[108], затем по Шарлотт-стрит –  и вот они оказались на пустынной старомодной площади с просторными каменными зданиями.

— Вот он! –  горячо, почти радостно воскликнула Флора. Как тяжело было в этот момент вспоминать, что любящий отец, выбравший этот дом и обустроивший, больше никогда не переступит его порога.

Дверь открыла старая экономка, теперь праздная домохозяйка. Один ее вид тут же напомнил Флоре яркую праздничную жизнь, игру в домоводство, доставлявшую ей детское удовольствие. Как она заказывала обеды с очаровательным напускным благоразумием, не имея опыта, на который могла бы опереться, кроме ограниченного меню мисс Мэйдьюк; как оплачивала счета золотыми соверенами, которые папа привозил из банка, где, их казалось, чеканили каждый день, и обращалась с ними столь небрежно, будто новехонькие соверены были всего лишь игровыми фишками!