Книга Потерянный для любви, страница 159 – Мэри Элизабет Брэддон

Миссис Гейдж выразила крайнее потрясение нежданным появлением ее дорогой юной леди и заявила, что заботилась об их имуществе изо всех сил (хотя, судя по обилию пыли и паутины, ее забота была скорее пассивной, чем активной), а потом, жалобно вздыхая, первой пошла по старой широкой запущенной лестнице.

О, как печально выглядели комнаты! Как громко каждый предмет говорил о мертвецах! Флора бросилась в любимое кресло Марка, поцеловала подушку, на которой когда-то покоилась его голова, и заплакала так, как еще не плакала с момента его смерти. Потоки слез облегчили тупую боль в ее душе. Прикосновение к вещам, которых касался отец, словно бы приближало ее к нему.

— Позвольте мне забрать это милое старое кресло на Уимпол-стрит, –  обратилась она к доктору Олливанту, когда слезы высохли, –  и его стол, и книги, и пару его любимых вещей, мое старое пианино, которое он купил. С остальным делайте что угодно.

— Выбирайте все, что захотите, Флора. Ваши желания для меня закон.

— Вы слишком добры, –  сказала она, а затем добавила чуть тише: –  Если бы я только могла быть более благодарной!

Они прошли через дом, заглянули в каждую комнату, в спальню Флоры с девичьими украшениями: фотографиями, подставками, маленькими фарфоровыми безделушками, гипсовыми копиями знаменитых классических бюстов, подвесными книжными полками, увитыми голубыми лентами, –  всякой всячиной, за которую на аукционе не выручить и пяти фунтов, но трогательно-милой, на взгляд доктора. Он не расстался бы со всем этим добром и за годовой доход.

— Мы перевезем эти вещи на Уимпол-стрит, –  сказал доктор Олливант, –  и вы обставите ими маленький будуар в память о вашем первом доме.

Пока Флора оглядывалась вокруг и вздыхала над реликвиями самых счастливых дней, Катберт составил список того, что следовало сберечь. В какой-то момент он заметил, как она на пару минут замерла у окна, глядя наружу, а затем отвернулась с огорченным вздохом. Доктор сразу понял, что Флора подумала о потерянном возлюбленном и о днях, когда ждала, как тот пройдет мимо. Он дал ей испить до дна из этой горько-сладкой чаши печальных воспоминаний. Он не пытался тщетно утешать, не говорил ни слова, а просто позволял переходить из одной некогда знакомой комнаты в другую –  теперь они выглядели так странно, словно четверть века были под замком.

— Я чувствую себя такой постаревшей!

Это было единственное замечание Флоры, когда карета тронулась в сторону более жизнерадостной части города.

Мебель привезли с Фицрой-сквер на следующий же день, и Флоре разрешили расставить ее по собственному усмотрению. Доктор помогал ей вместе со старым слугой, но никто не лез с советами. Она превратила примыкавший к ее аккуратной спаленке будуар в своего рода храм, где могла чтить память отца и предаваться грустным мыслям о прошлом. Здесь она разместила священное кресло, стол, за которым Марк Чамни писал краткие деловые письма, несколько книг, которые он собрал за время активной жизни после школы, –  все старые, любимые, читанные и перечитанные среди австралийских овечьих троп: «Векфильдский священник», «Опыт о человеке» Поупа, замусоленный и ветхий Шекспир, «Кенилворт»^[109], «Айвенго», «Роб Рой», «Пелэм»^[110], «Посмертные записки Пиквикского клуба». Она повесила книжные полки, но выбросила ленты и множество детской мишуры, когда-то радовавшей ее, оставив только отцовские подарки. Здесь же нашлось место для ее пианино с полным пюпитром, и в серых мартовских сумерках Флора тихо напевала старые сентиментальные мелодии, которые так любил отец. Ей казалось, что обустройство этой комнаты в каком-то смысле опечатало ее жизнь. Дом на Уимпол-стрит отныне стал тем, чем не был до того, –  ее домом. Как бы ни сложилась ее будущая судьба, ей придется смириться с тем, что останется здесь на долгие годы. Миссис Олливант с сыном были к ней так добры, и она перед ними в таком долгу, который не оплатить и годами неволи. Флора все больше чувствовала себя приемной дочерью миссис Олливант и с каждым днем все сильнее привязывалась к доброй тихой леди. Если бы только можно было избежать ужасной темы замужества, выкинуть из головы воспоминание о предсмертной просьбе отца, она была бы более-менее довольна своим новым существованием. Это была самая лучшая жизнь, которую только можно представить, без отца или избранника девичьего сердца.