Книга Потерянный для любви, страница 179 – Мэри Элизабет Брэддон

— А если я скажу, что не приму таких условий, что буду сам выбирать время и руководствоваться собственными потребностями, обращаясь к вам за помощью? Каким будет ваш ответ на это п-п-п-пердложение, доктор Олливант?

— Очень кратким и практичным. Я буду вынужден привлечь вас к ответственности за попытку вымогательства.

— И столкнуться с последствиями, а?

— И перетерпеть все, что вы обо мне наплетете. Неужели вы хоть на мгновение верите –  зная, где мое положение и где ваше, –  что общество поверит сомнительной истории, с которой вы можете выступить против меня?

— Я думаю не о том, чему поверит общество, доктор Олливант. Я думаю о вашей жене: как она воспримет мою историю. Вот в чем суть. Вряд ли она совсем забыла молодого человека, с которым водила компанию. Бросьте, не хочу вас огорчать, но бизнес есть бизнес. Мне нужно завтра в Хэмптон на скачки, а у меня ни гроша на проезд или чтобы заплатить по счетам, если дело будет плохо. Дайте мне десятифунтовую бумажку, и следующие полгода вы обо мне не услышите.

— Вы очень любезны, но я сообщил вам свои условия, когда вы в последний раз почтили меня визитом. Я пошлю вам почтовый перевод на десять фунтов двадцать девятого сентября и буду отправлять такую же сумму каждый последующий квартал; но не дам ни шиллинга в этом доме или в угоду наглому требованию.

— Я пришел сюда не наглеть –  я пришел, потому что отчаянно нуждаюсь в деньгах. Не злите человека, которому и так не везет, доктор Олливант! Невезучие люди безрассудны, а безрассудные –  опасны. Я неудачник и, следовательно, опасен. Есть силло-силло-как его там для вас, доктор.

— Вы получили мой ответ.

— Пусть так, –  ответил Джаред, с величием пьяного собираясь с силами. –  Запомните мою силлогию –  как ее там. Ergo^[122], я опасен. Доброй ночи.

Он прошествовал к двери, словно Призрак в «Гамлете», держа шляпу, как жезл монаршего духа.

— Вы сообщили мне свои условия, я вам –  свой силло-силло-логизм^[123]. Доброй ночи, –  хрипло пробормотал он и вышел через холл и парадную дверь, до последнего сохраняя под взглядом доктора вид отца Гамлета. Когда дверь за ним закрылась, доктор Олливант резко позвонил в колокольчик.

— Позаботьтесь о том, чтобы больше не впускать сюда этого господина, –  сказал он доверенному слуге.

— Да, сэр.

— Это человек, которому я помогал и который стал назойливым. Если он начнет прорываться силой, можете сдать его властям.

— Разумеется, сэр.

Доктор Олливант вернулся в свой кабинет –  похожую на склеп комнату, снизу доверху уставленную серьезнейшими книгами, над которыми возвышались бронзовые бюсты Галена^[124] и Гиппократа, Аполлона и Гигиеи^[125]; священную для науки и мысли, где в тихой безмятежности царил полный мир, пока туда не вошла страсть. Он вздохнул, усевшись за стол, где под абажуром лежал раскрытый том, который он перед этим читал.

«Какое счастье, что ее нет дома! –  сказал он себе. –  Присутствие этого человека отравляет атмосферу. Я рад, что бросил ему вызов. Он из тех негодяев, которые мстят за себя в ущерб своим возможностям, это я понимаю, но думаю, что пусть уже случится худшее, чем зависеть от его власти. Положение стало слишком жалким. Теперь, бросив ему вызов, я снова чувствую себя мужчиной».

После задумчивой паузы он продолжил: