Книга Потерянный для любви, страница 180 – Мэри Элизабет Брэддон

«Даже если случится худшее, на мою долю выпало абсолютное счастье. В этом что-то есть. Разве воспоминание об ушедшей радости –  венец скорби? Нет, говорю я. Посреди мрачнейшей из пустынь жизнь помнит, как незабвенная золотая земля радости сияет, словно огни далекой гавани на другом берегу бесплодного моря. Я согласен умереть, познав полное счастье. Я уже сказал мгновению: «О как прекрасно ты, повремени!»^[126] Теперь пусть прозвонит колокол судьбы. Пусть пробьет последний час. Я прожил достаточно. У меня был мой лучший день. Я могу позволить себе сказать вслед за Отелло:

Он поднял сникшую голову, и лицо его озарилось мрачной радостью.

«А если он пойдет к моей любимой и расскажет собственную версию в своей лживой манере –  поверит ли она ему, вопреки опыту жизни со мной? Неужели все, чем я стал для нее, в один миг исчезнет из памяти, и останется только гнев? Неужели всей моей любви к ней окажется мало, чтобы противостоять клевете незнакомца? Восстанет ли ее глупая влюбленность в мертвеца против меня, со всей силой первоначальной скорби о его потере? Кому под силу разгадать порывы женской души? Ее сердце такое чистое, верное и доброе, но выживет ли чувство, что я зажег в нем, если она узнает истину? Останется ли она преданной мне, грешному, простит ли меня, как была прощена Мария Магдалина, потому что моя любовь была столь велика? Кто скажет? В худшем случае я хотя бы покончил с этим. Я готов терпеть этого человека как иждивенца, но не перенесу его как вымогателя».

Доктор Олливант решил заночевать на Уимпол-стрит. Он только что вернулся с севера Англии, куда ему пришлось мчаться так быстро, как только могли доставить его экспрессы, чтобы осмотреть знатного пациента. У него оставалось достаточно времени до половины двенадцатого, чтобы сесть на ночной поезд до Теддингтона, но там его не ждали, и, возможно, разумнее было не видеться с Флорой, пока он полностью не оправится от волнения, вызванного встречей с мистером Гернером. Как бы ни хотелось ему увидеть прекрасное молодое лицо, заглянуть в невинные глаза и найти там надежду, утешение и обещание верности, он остался в тихом старом лондонском доме, где допоздна сидел с книгой, зная, как мало у него надежд на мирный сон этой ночью.

Ясный холодный свет раннего утра –  торжественный, лишенный солнца, словно из неведомого мира –  лился на него из открытых окон на лестнице, когда он шел к себе с более спокойной душой и меньшим ожиданием зла, чем несколько часов назад.

«В конце концов, –  продолжил он рассуждать, –  шансы, что этот человек меня выдаст, –  сто к одному. От своего молчания он только выиграет. Утрата пенсии, которую я ему предложил, была бы слишком дорогим потворством злобе».

Хотя Джаред Гернер покинул Уимпол-стрит в довольно позднее время, он осуществил свое намерение нанести повторный визит мистеру Джобери –  к большому негодованию миссис Джобери, которая удалилась на покой и таким образом лишила себя удовольствия высказать мистеру Гернеру, по ее словам, то, что у нее накопилось, –  иначе говоря, обстоятельно изложить свои чувства по поводу джентльмена, который беспокоит друга в час, когда порядочным людям следовало лежать в постели и спать; чье общество, кроме того, всегда было в высшей степени вредным и невыгодным для этого самого друга, поскольку он, помимо прочего, занял у того денег и забыл их вернуть, –  поведение, недостойное человека, называющего себя джентльменом, и так далее. Этой лекции, изложенной пронзительным сопрано и, возможно, перешедшей бы в истерику, мистер Гернер счастливо избежал, поскольку миссис Джобери уже накрутила на бумажки волосы и облачилась в ночную рубашку.