Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
«Если бы я не узнала правду, то была бы по-прежнему счастлива», – раздумывала она над разоблачением Джареда Гернера. Перед тем злополучным днем она чувствовала себя такой счастливой, с невыразимыми надеждами ожидая, когда ей улыбнется ее малыш, Катберт испытает отцовскую гордость и радость, и весь мир покажется им двоим ярче от света новой жизни, которую они будут лелеять и боготворить. Как ребенок думает о своей первой кукле, девушка – о первом возлюбленном, Флора думала о сыне, которого должны были вложить в ее руки, но увы: смерть забрала нераскрывшийся бутон и отправила цвести в более прекрасной и святой земле. Она закрыла томик со вздохом отчаяния. Весь необъятный мир поэзии не мог утешить ее или отвлечь от собственной маленькой жизни и великого горя. Франческа и ее любовник были всего лишь пустыми тенями, и если в свое время они любили и страдали по-настоящему, она вряд ли могла их пожалеть. Страдание казалось обычным уделом человечества. Ужасы вымышленного подземного мира не могли пробудить ее интереса. Уголино[150] был просто скучен. Она нетерпеливо отбросила книгу в сторону и предалась размышлениям о собственных бедах. Что ей делать с пустым остатком своей жизни, кроме как ждать, пока придет время от него избавиться? Некоторое время спустя шелест платья по высокой траве вывел ее из мрачной задумчивости. Подняв глаза, Флора увидела приближающуюся даму – молодую, статную, красивую и с виду такую счастливую! Казалось, что ее мир был сплошь солнечным светом. Дама шла быстро, восхищенно оглядываясь по сторонам, время от времени невольно чуть вскрикивая от восторга: ей не с кем было поделиться своим упоением. Она была очень красива, поэтому Флора, конечно же, залюбовалась ею. Смуглая брюнетка с глазами темнее беззвездной ночи мило улыбалась, и между красными, чуть приоткрытыми губами виднелись белые зубы. Незнакомка была одета в мягкий индийский шелк желтого цвета, чудесно гармонировавший с яркостью ее несколько испанской красоты; на серой фетровой шляпке алели перья, пристегнутые широкой серебряной пряжкой, – такие шляпы можно увидеть на некоторых портретах Ван Дейка. На плечах небрежно висела алая шаль настоящей индийской выделки, расшитая золотистым шелком, а от солнца ее защищал большой зонт из того же материала, что и платье. В одной руке она несла плоский лакированный ящик с красками, и, к удивлению Флоры, положила его на каменную могилу среди кустиков земляники и плюща. Она, очевидно, собиралась заняться живописью, но где ее альбом? Флора с вялым любопытством следила за ее действиями. Положив ящик, дама чуть ли не минуту озиралась по сторонам, а затем поднялась на одну из низких могил, взглянула на кладбище и крикнула: — Туанетта, Туанетта! В ответ раздался пронзительный голос с явно гнусавым акцентом: — M’ voici, m’d’me! j’viens, m’d’me[151], – а затем гораздо более тихий, но тоже пронзительный голосок завопил: – Мам-мам-мам-ма! Вскоре появилась молодая особа в аккуратном батистовом чепце. Спотыкаясь о могилы и перешагивая через высокую траву и ежевику, она несла большую папку, складной стул художника и вцепившегося в ее платье совсем маленького ребенка, одетого ярко, словно тропическая птица. — Иди к маме, дорогой, – закричала дама, и полуторагодовалый малыш взмыл на солнце в сильных молодых руках – с лепетом, хохотом и радостным криком: «Исё, мама, исё!» – а значит, подбрасывание, каким бы утомительным оно ни было для исполнителя, должно было продолжаться до особого указания. |