Книга Потерянный для любви, страница 204 – Мэри Элизабет Брэддон

Иногда она закрывала книгу с коротким внезапным вздохом, похожим на сдавленное рыдание, поднималась с поросшего мхом берега и уходила от того места, где ее спокойная дуэнья укладывала крест-накрест маленькие шерстяные стежки, иногда вставляя пару бусинок, восхищалась результатом своего труда и была счастлива. Флора бродила в зеленой глуши, прислоняла голову к стволу громадного ясеня и роняла тайные слезы любви, жалости и сожаления по мужу, которому она высказала свою ненависть и презрение за его ложь. Горьки были эти слезы, потому что проливались в полной безысходности.

«Вот бы Господь просто позволил мне умереть!» –  было ее единственной молитвой. Но, несмотря на слезы тайком, на полубессонные ночи, сладкий мягкий воздух Керри сделал свое целебное дело. Потухшие глаза снова обрели часть своего прежнего света, на щеки вернулся нежный румянец. По мере того как Флора крепла, дамы забирались все дальше: поднимались на Мангертон бросить взгляд на великолепную панораму холмов и вод; проводили долгие дни в тени лавров на берегу могучего каскада, который низвергается с ее вершины, –  Флора занималась ботаникой, миссис Олливант была верна туфлям. Они проникли в ущелье Данло^[146] и поехали на своих верных пони в Черную долину^[147], и эта безлюдная пустошь с первого же взгляда стала любимым местом отдыха Флоры. Мрачное величие пейзажа, казалось, гармонировало с ее грустными мыслями; уединение успокаивало. Постепенно миссис Олливант пришла к выводу, что иногда лучше позволить Флоре бродить одной, а если в сопровождении, то лишь крепкого проводника, который вел ее пони по неровным участкам дороги и пересказывал легенды, сложенные о каждой скале и вершине. И миссис Олливант, методично проследовав за всеми указаниями путеводителя, считала свой долг перед Килларни выполненным и в глубине души предпочитала сидеть на лужайке в тени плакучего ясеня, читать любимого Вордсворта или подбивать тапочки для милого Катберта, нежели предаваться более изнурительным удовольствиям, связанным с воздаянием почестей природе.

Так что Флора переплывала озеро на специально припасенной для нее лодочке, брала своего пони, ждавшего на том берегу под присмотром ее верного вассала, и ехала в Черную долину, этот пугающий амфитеатр холмов, который даже в самый солнечный день скрыт во мраке. Здесь она бродила по своему усмотрению, а проводник, достаточно смышленый, чтобы понимать, когда он не нужен, сидел где-нибудь на зеленом холме и, будучи человеком многих талантов, мастерил лососевых мушек для рыбалки. Немногочисленные обитатели этой романтической глуши постепенно сблизились с красивой молодой англичанкой. Девушки с веселыми лицами любили с ней беседовать, женщины приносили козье молоко, дети собирали для нее папоротники и дикие цветы, даже собаки ласкались к ней. Во время этих одиноких прогулок она была ближе к счастью, чем когда-либо, с того ужасного июньского вечера в «Ивах», когда Джаред Гернер раскрыл перед ней низость ее мужа.

Здесь, среди этого величественного и меланхоличного пейзажа, ее душа поднялась на новый уровень. Прежний эгоистичный плач: «Он видел мое горе, медленную агонию надежды, невыносимую пытку неизвестностью и продолжал меня обманывать», –  был забыт. Флора впервые думала о муже с неподдельной жалостью. Они были так далеко друг от друга, так окончательно разделены! С этого расстояния она могла спокойнее оценить его поведение. Оглядываясь на свое прошлое как на другую жизнь, она видела его тем взглядом, который больше не был ослеплен страстью. Ради нее он согрешил. Можно думать о нем как угодно сурово, но ей не вычеркнуть до конца этот факт из своего сознания. Ради нее, чтобы завоевать ее любовь, он изменил себе. Не в его природе было унижаться, обманывать, а ради нее он стал лжецом и лицемером. Она вспомнила те минуты меланхолии, которые озадачивали и огорчали ее: мрачное настроение, нападавшее на ее мужа даже в самые светлые часы, –  депрессию, которую он называл профессиональными тревогами. Теперь она могла понять, что он страдал из-за своего греха, ложь лежала на нем тяжким грузом, все благородство его души, восставало против той единственной великой подлости.