Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
«И все ради меня», – думала она. Многие женщины гордились бы такой страстью, как могла гордиться Клеопатра, когда ее воин-любовник променял свою славу на никчемную любовь, последовав за ее уплывающими парусами, заявив, что завоеванные и потерянные миры не стоят даже ее слезинки. Иногда Флора думала о муже с такой устоявшейся и безнадежной грустью, какую могла бы испытывать по умершему – по тому, чьим дням и грехам пришел конец, чью память можно было только лелеять или презирать. А в другие минуты воображение рисовало его посреди отшельнической жизни, и сердце ныло от его одиночества. «Каким странным, должно быть, кажется дом! – думала она, представляя себе знакомые комнаты на Уимпол-стрит. Она знала, что «Ивы» оставлены на попечение слуг, муж вряд ли туда ездит. – Каким странным и одиноким, должно быть, выглядит этот чинный лондонский дом: хуже, чем когда я впервые его увидела и удивлялась его холодной чопорности, гораздо хуже для Катберта теперь, когда он лишен общества матери. Наверное, сидит полночи в своем кабинете, читает эти ужасные медицинские книги: английские, французские и немецкие. Что мы за ужасные создания, раз столько врачей так много написали о наших болезнях! Бедный Катберт! Какое унылое существование! Но это ведь тот образ жизни, который он вел до возвращения отца из Австралии. Для него это не имело бы особого значения, не будь мы так счастливы в прошлом». И она вспомнила знаменитые строки, которые они так часто перечитывали вместе: Ужасней и сильнее скорби нет — О днях блаженства вспомнить в дни печали…[148] Глава XXXV И горячо произнесла: «А есть ли в этом смысл, Что мы, кто высшего не зрит, бредем сквозь жизнь одни? Что мы, чьи души так слабы, лишь волею сильны, Должны вслепую выбрать путь на краешке скалы? Что выбрать: счастие семьи – или любовь небес, Один цветок с того куста, что сто цветов принес? Цветок, что опадет в руке, завянет на груди, Тогда, скорбя, узнаем мы про лучшие пути! Они провели в Макроссе больше месяца, и вот уже первые осенние листочки начали легко опадать на мшистый дерн и парковые дорожки, усыпанные сосновыми шишками. Восстановление Флоры было для миссис Олливант приятной темой для обсуждения, и она подробно описывала его в письмах к сыну, хотя и представить не могла, сколько боли причиняла одинокому труженику, рассуждая о засиявших щеках его жены, спокойном сне и исправившемся настроении. Есть раны, боль от которых может раздражать даже самое нежное прикосновение. Читая эти жизнерадостные письма в унылом одиночестве своего кабинета, при сером лондонском свете, Катберт Олливант думал, до чего же пуста душа, чьи печали может исцелить горный пейзаж и свежий воздух, – как же хрупка была связь между ним и его молодой женой, если их разрыв оставил лишь слабый шрам на ее душе. «Я сам молил Бога о ее счастье, – думал он позже, устыдившись своей эгоистичной скорби. – Неужели я настолько слаб, сожалея о том, что моя молитва услышана? Я буду думать о ней с нежностью, как терн вспоминает летнюю бабочку, что порхала по его грубым ветвям в полдень, ненадолго осветив и украсив его жизнь, а затем улетала к цветам». — Не пора ли нам вернуться в «Ивы», мама? – спросила Флора однажды утром. – Вам, должно быть, не терпится убедиться, что все в порядке. |