Книга Потерянный для любви, страница 212 – Мэри Элизабет Брэддон

— Да, мы со свекровью снимаем коттедж неподалеку.

— Значит, вы здесь уже как дома. А мы –  я –  приехал только вчера вечером.

— Вы, ваша жена и ребенок, –  сказала Флора. –  Я их только что видела.

— Да, –  ответил он с виноватым видом, –  я и моя жена. Флора, если бы ты только позволила все тебе рассказать –  объяснить, что произошло с того дня в Бранскомбе, –  уверен, ты не думала бы обо мне так плохо.

— Что проку от объяснений? –  возразила Флора. –  Никакие объяснения не вернут мне мою счастливую жизнь и не заставят мужа забыть, как я была к нему жестока. Пусть все остается как есть. Я давно узнала, что вы меня не любили, еще когда оплакивала вашу предполагаемую смерть.

— Это неправда, Флора. Разве можно было быть с тобой знакомым и не любить тебя? Только…

— Только другую вы любили больше, –  перебила Флора. –  Мне все об этом рассказали.

— Да кто же, во имя всего святого?

— Ко мне приходила одна стару… пожилая женщина, миссис Гернер.

— Как, она посмела к тебе ворваться? –  гневно воскликнул Уолтер, и на щеках и лбу у него выступила краска стыда, ибо о некоторых родственных связях мужчины предпочитают не вспоминать.

— Не сердитесь на нее. Похоже, ей стало жаль моих напрасных слез. Она сказала, что вы были влюблены в ее внучку… вашу жену, я полагаю.

— Да. Но не нужно судить о ней по той ужасной старухе. Моя жена очень умная и яркая, у нее есть природная утонченность, которую требовалось только слегка развить. Она была… нет, я никогда не мог оценить степень ее преданности. Она дала мне самую бескорыстную любовь, которой когда-либо был благословлен мужчина. Ты простишь меня, когда узнаешь, как многим я ей обязан: самой жизнью и, более того, разумом, ибо ничто меньшее, чем ее непрестанная забота, не могло бы восстановить ни то ни другое. Я лишь дал ей ту жизнь, которую заслуживала ее любовь.

— Я не претендую на ее приз, –  холодно ответила Флора. –  Но сожалею, что вы не сочли нужным известить меня, что живы и счастливы, и связали себя новыми узами, и я теперь тоже могу быть счастливой. Это не слишком бы вас обременило.

Уолтер немного помолчал, а потом смиренно произнес:

— Тем, кто заботился обо мне в дни моего затмения, следовало с тобой связаться. Потом как будто бы было уже слишком поздно. Нет, скажу честно: я был так труслив, что боялся твоего презрения за мое непостоянство, мой скромный брак. Казалось, проще пустить все на самотек. Я покинул Англию в день свадьбы и вернулся только в конце прошлого июня, и с тех пор мы с женой путешествовали по Шотландии и Озерному краю^[155]. В Ирландию мы приехали всего пару дней назад. Изучив Италию вдоль и поперек, мы решили познать красоты родной земли.

— А что же ваша слава? –  спросила Флора. –  Странно, что она не сообщила мне, что вы живы. Вы уже, должно быть, стали великим художником.

— Увы, нет, –  ответил он с улыбкой и вздохом, –  я не создан для величия. Хотя эти два года я честно работал. Жена меня заставляла, имея грандиозные помыслы о моем будущем. Я послал небольшую жанровую картинку на последнюю выставку в Париже, и о ней очень хорошо отзывались –  первый маленький листочек для лаврового венка, который я когда-нибудь получу. Я подписался «Espoir» –  «Надежда», так что, даже прочти ты о моей картине, не узнала бы ничего нового. И вряд ли услышала бы обо мне от друзей или знакомых. Мы с женой скитались с места на место, неизвестные и незамеченные. Мы жили только для себя, не искали общества и следовали только собственным прихотям и фантазиям –  самая настоящая богема.