Книга Потерянный для любви, страница 213 – Мэри Элизабет Брэддон

Все это время они медленно шли от стен аббатства по тенистой дороге в сторону коттеджа. У ворот небольшой обители они расстались: Флора –  с ледяной вежливостью, Уолтер –  с угодливым вниманием.

— Мы ведь будем друзьями, Флора? –  умоляюще спросил он, удерживая ладошку, так холодно коснувшуюся его руки.

— На расстоянии. Вряд ли вы захотите видеться с моим мужем. Я благодарю Бога, который сберег вас в тот ужасный день. Желаю вам с женой всяческого счастья, которое только возможно, но я бы предпочла, чтобы наши жизни не пересекались. Память о прошлом горька для всех нас. Да благословит вас Бог, Уолтер! –  тепло сказала она со смягчившимся лицом. –  Да благословит Бог вас и ваших близких, и прощайте!

— Значит, ты мена простила, Флора?

— Да. Ради любви, которая умерла, ради моего отца, который так хорошо к вам относился, и потому что тоже надеюсь на прощение своих грехов.

— Ты сделала меня счастливым, Флора! Прощай!

Сжав маленькую ручку, он склонился ее поцеловать, а потом ушел.

— Мама, мы уезжаем завтра? –  спросила Флора, входя в маленькую темную гостиную, где миссис Олливант занималась важной бухгалтерской работой: просматривала счета из Килларни, сравнивая их с домашним гроссбухом.

— Нет, дорогуша. Ты разве забыла, что мы договорились ехать послезавтра? Я дала тебе пару дней погулять напоследок по любимым местам.

— А мы можем поехать завтра, мама?

— Ты правда этого хочешь?

— Очень! От всего сердца!

— Ну что за капризный ребенок! Что ж, думаю, это можно устроить –  если сегодня я потрачу пару лишних часов на сборы вместо сна.

— Можно я вам помогу? Мне бы так этого хотелось!

— Да разве я позволю тебе утомиться? Боже, какая ты бледная, Флора! –  воскликнула миссис Олливант, поднимая глаза от своих всепоглощающих бумаг. –  Ты выглядишь хуже, чем за долгое время. Приляг на диван, дорогая, я принесу тебе чашку чая. Ты переутомилась.

— Нет, мама, со мной все в порядке. Но я хочу вернуться в Лондон. Хочу увидеться с мужем, потому что думаю, если Небеса будут к нам добры, мы снова сможем быть счастливы. Если только Катберт простит меня!

— Простит тебя, дитя! Да он не думает ни о чем, кроме твоего счастья. Хотя мне неизвестна причина вашей ссоры, я знаю, что он перенес. Нет меры или предела его любви.

Три года назад молодой человек лежал в комнате, уставившись на белый летний свет, который лился через квадрат решетчатого окна напротив его кровати. Это была простая комната в коттедже, которая не приглянулась бы в качестве крова даже самому скромному жильцу ничем, кроме безупречной чистоты. Изъеденные древоточцем старые доски были нещадно вычищены, на побелке не было ни пятен, ни разводов, в углах потолка не таилось ни единой паутинки. Древняя кровать с куцым пологом из тонкой дешевой ткани и лоскутным покрывалом почти заполняла комнату, оставив место лишь для кресла у стены да шаткого треугольного умывальника в углу. Алые герани в горшках на подоконнике освежали комнату изнутри и украшали снаружи. Сам домик располагался в маленькой рыбацкой деревушке примерно в четырех милях от Бранскомба в Девоне –  один из неровного ряда таких домиков, разбросанных прямо по краю рваного низкого пляжа, укрытых от ветров с суши грубыми крошащимися скалами красной глины, которые неравномерно возвышались позади них. Восемь или девять рыбацких коттеджей да приземистый, крытый соломой трактир составляли деревню Лидлкомб. Здесь и лежал молодой человек неделю за неделей в безоблачную погоду, не имея возможности даже видеть морскую синеву, а только уставившись на квадрат летнего неба, который то бледнел и погружался в темноту, то медленно возвращался к свету и яркости. Маленький старичок, врач общей практики из Лонг-Саттона, трижды в неделю приезжал в коттедж на своей двуколке осмотреть беспомощного наблюдателя за меняющимся светом; входил в комнату, садился в кресло у кровати и с часами в руке щупал пульс молодого человека, а старая женщина, хозяйка дома, стояла рядом, ожидая указаний. Этот процесс повторялся регулярно, с небольшими изменениями. Иногда пожилой доктор уныло качал головой, иногда бормотал, что дела идут немного лучше.