Книга Потерянный для любви, страница 230 – Мэри Элизабет Брэддон

В этом квартале мистер Гернер провел несколько лет своей супружеской жизни, и нить нежных воспоминаний была вплетена в узкие переулки, прорезавшие район между двумя проезжими дорогами Уолворта и Кеннингтона. Он любил молодую жену: по-своему, беспечно, –  и четыре года они вели уютную кочевую жизнь, скитаясь из одной квартиры к другой с небольшой тележкой, нагруженной потрепанными старыми вещами и движимым имуществом, которого хватало обставить разве что пару комнат в скудном цыганском стиле. Казалось, они переезжали просто ради удовольствия перемены мест, но их подталкивало к этому некое наивное заблуждение, что новый второй этаж, куда они стремились, несравненно превосходит по удобствам и местоположению жилище, которое они покидали, и так они странствовали по всему Уолворту: то жили на первом этаже на Бересфорд-стрит, потом забирались на этаж выше в Мэнор-плейс или уклонялись в сторону Хэмптон-стрит. Миссис Джаред Гернер умерла от простуды, подхваченной при последней смене жительства, когда скитальцы вселились в непросушенную квартиру. Старая миссис Гернер имела обыкновение жалостливо рассказывать, как сырость гостиной второго этажа осела на легких Луизы, но, видимо, просто боги питали слабость к этой молодой особе, поскольку копье рока сразило ее прежде, чем наступил возраст увядания или привычка лишила ее привлекательности в глазах мистера Гернера. Она умерла в возрасте двадцати четырех лет, и Джаред искренне ее оплакивал. Именно тогда судьба привела его к матери, он стал совладельцем дома на Войси-стрит, куда и перевез Луизу-младшую –  ей тогда и трех не было. Так и случилось, что Лу выросла на Войси-стрит и не помнила иного пристанища, кроме унылого старого многоквартирного дома в неблагополучном районе.

И вот, осматривая оживленную Уолворт-роуд со своего места в «Атласе», Джаред испытал приступ сожаления по своей прекрасной молодой жене, умершей двадцать лет назад. Он вспомнил их изменчивую кочевую жизнь, уютные горячие ужины и пряные бульоны; «банкеты», которые они устраивали из жареных ребрышек и хлеба с маслом; «роскошные пиры» из сосисок или жареной пикши; вечерние прогулки по «главной улице», когда витрины магазинов светились, а тротуары заполнены народом, а для них в этом пейзаже была вся жизнь и яркость парижского бульвара.

«Ах, былые деньки, ушедшие навсегда! –  сказал себе Джаред со вздохом. –  Останься Луиза жива, я стал бы более достойным человеком».

Возможно, это были всего лишь домыслы, но они оказали благотворное воздействие, и мистер Гернер стал относиться к себе милосерднее, решив, что его потенциал к развитию был задушен в зародыше безвременной смертью жены. Исполнившись этим приятным чувством, на каждом шагу воскрешая в памяти нежные юношеские воспоминания, Джаред бродил по Камберуэллу и на закате обнаружил странный покосившийся домик с одичавшим неухоженным садом, примыкавшим к каналу. Сад, конечно, был небольшим, но все же не тот узкий участок бесплодной земли, который обычно отводится для современной виллы в трех милях от Чаринг-Кросс. От внешнего мира его отгораживала густая изгородь боярышника. Посреди заросшей травой лужайки стояла прекрасная старая груша –  дерево, посаженное лет сто назад, когда Камберуэлл был одним из сельских пригородов, –  с толстым грубым стволом и раскидистыми ветвями. Этой осенней порой там висели настоящие груши, пусть на вкус словно репа и жесткие, как деревяшки, но тем не менее.