Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
Этот скромный ужин был самым веселым из всех, что когда-либо случались у них на Фицрой-сквер. Доктор Олливант не позволил мистеру Лейборну разглагольствовать в одиночку. Он поддерживал беседу на любую тему, говорил – в той манере спокойного превосходства, которую придают возраст и образование, – даже об искусстве, показав себя мастером критики до тончайших нюансов. — Не знала, что вы интересуетесь живописью, – сказала Флора, глядя на него так, словно он открылся для нее в новом свете, – с некоторой долей удивления, как если бы он был не тем человеком, который, по ее мнению, способен ценить картины, музыку, цветы или любую из утонченных прелестей жизни. — Да, – сказал он, как всегда, спокойно, – я люблю хорошую живопись. На каждой ежегодной выставке обычно есть хотя бы одна картина, которую мне захотелось бы приобрести. — А остальные бедолаги остаются ни с чем, – вставил Уолтер, задетый убеждением, что его картины доктору не понравятся. — Что-то я не видел картин на Уимпол-стрит, – заметил мистер Чамни. — Нет, на Уимпол-стрит стоит матушкина мебель – та, что приехала с ней из Лонг-Саттона, безобразная, но такая знакомая. Было довольно трудно выкорчевать маму из линкольнширской почвы. Пришлось прихватить немного земли для корней. Короче говоря, старые стулья и столы вполне меня устраивают. Я не стремлюсь к утонченной жизни. — То есть ты стал убежденным старым холостяком? – подхватил Чамни, добродушно посмеиваясь. — Получается, так. Мне кажется естественным, что мужчина, если не женился до тридцати, становится закоренелым холостяком. Хотя есть примеры страсти, вспыхнувшей и в более позднем возрасте, или же история бессовестно лжет. — Марк Антоний! – воскликнул Уолтер, тут же вспомнив столь полезную для мира искусства личность. – И его Клеопатра. Обед в целом вышел приятный. Доктор Олливант показал себя в новом свете – не тихий строгий врач, обычно молчаливый, с темными задумчивыми глазами, но общительный собеседник, чьи слова имели цвет и блеск, как драгоценные камни тонкой огранки, увлеченный, даже красноречивый. К тому же он был любезен с Уолтером Лейборном. Флора была покорена, удивляясь, каким умным оказался этот человек, вроде бы безвестный и недооцененный: она просто не принимала в расчет тот факт, что к тридцати пяти годам он заработал себе достойную практику и имя среди коллег. В виртуозных речах доктора слышалась едва заметная скрытая горечь, легкое напряжение; их смутная печаль тронула нежную девичью душу. Флора немного жалела его как человека, состарившегося в унылой рутине ученой профессии и живущего одинокой безрадостной жизнью в доме, который производил гнетущее впечатление, несмотря на налаженный быт. Она перевела взгляд с доктора на «воплощение молодости и надежды» в лице Уолтера Лейборна – улыбающегося, блистательного, чья натура казалась переполненной радостью, как бокал игристого, где на поверхность выпрыгивают тысячи крошечных пузырьков, словно говоря: «Мы – символы земных радостей; посмотрите, как быстро мы исчезаем!» Контраст между рабом науки и питомцем искусства тронул ее душу, поэтому она стала обращаться к доктору с самыми ласковыми интонациями, чисто из жалости. Сразу после ужина все поднялись в гостиную, и, разливая чай, Флора осталась беседовать с доктором, а мистер Чамни с художником расположились у камина и заговорили о политике. Мистер Лейборн был радикалом, черпал свои убеждения у Шелли[18] и Ли Ханта[19], и был несколько удивлен, когда выяснилось, что его любимые теории не приносят большей пользы, нежели сломанные парковые ограды и профсоюзное движение. Мистер Чамни был консерватором – на том основании, что держал свои сбережения в фондах. |