Книга Потерянный для любви, страница 76 – Мэри Элизабет Брэддон

Берег океана в Бранскомбе твердый и каменистый. Здесь нет ни ровных песчаных пляжей на радость малышне, ни меловых пещер, где молодые матери могли бы болтать и шить передники, пока их отпрыски возводят хрупкие и недолговечные замки, которые прекрасно иллюстрируют их будущие усилия и тщетность результатов. Милых безыскусных красот Рамсгейта и Бродстерса здесь тоже не найти; вместо них –  дикая живописность, суровое величие, не лишенное очарования.

Курортный сезон в Бранскомбе, тот благодатный период, когда жизнь переполняет Променад, все пять вилл и шесть домов в ряд, а местный мясник субботним утром вывешивает на мрачных железных крюках аж полдюжины бараньих ног, еще не начался. Местный бакалейщик, он же книготорговец, суконщик и галантерейщик, пока не заказал с десяток пар буйволовых ботинок (тринадцать по цене двенадцати) для летнего театра. Две купальные машины, которые монополизировали купальщики Бранскомба, до сих пор дремали в темноте их зимнего сарая. Одним словом, Бранскомб еще не проснулся, поэтому мистер Топсоу, аукционист, землемер и жилищный агент из Лонг-Саттона, располагал достаточным пространством для маневра в отношении выбора дома, соответствующего требованиям, как он любил говаривать, «джентльмена с имуществом» и его дочери, а также в части обеспечения жильем друзей этого джентльмена. При таких удачных обстоятельствах мистер Топсоу, разумеется, выбрал самую дорогую виллу и позаботился сообщить ее владелице, что джентльмен с имуществом платит, не торгуясь, а его собственная прибыль от сделки составляет пять процентов от арендной платы, не говоря уже о задатке в размере соверена, который агент вымогал у одинокой вдовы за услуги, как он выразился, «лозоходца» –  в знак благодарности за то, что предпочел ее конкурентам, когда перед ним лежал весь мир Бранскомба на выбор, и он мог с легкостью перенести сияние своей благосклонности в другое место.

Как правило, когда окраины города или деревни усеяны отдельно стоящими домами, то самым большим и помпезным из них является жилище, которое было построено последним и находится дальше всего от станции (если она вообще есть) и остальных удобств поселка.

Так было и с Бранскомбом. На самом его краю стояла оштукатуренная вилла в итальянском готическом стиле, увенчанная обдуваемой всеми ветрами колоколенкой, крыша которой напоминала в своей деликатной простоте огнетушитель. Дом стоял выше соседних, на дороге, которая плавно поднималась от деревни в долине к утесу с доходившим до его подножия кукурузным полем. За домом был сад –  сухой клочок земли, где цвели желтофиоли, левкои, скудное разнотравье, выдававшее себя за газон, а в положенное время –  бархатцы и резеда; одинокая месячная роза томилась у оштукатуренной стены, а лесом считалась полоса чахлых кустов хвойного или прибрежного происхождения, похожая на бахрому по краю гроба, которая была высажена с внутренней стороны чугунной ограды, отделявшей территорию от пыльной дороги. Владение именовалось «Кедрами», хотя этим величавым деревом там и не пахло.

При всей своей захолустности это место очаровало Флору: по крайней мере, не походило на Фицрой-сквер. Широкий простор океана в его бесконечной многогранности освежал взгляд, как оазисы восстанавливают силы путешественника в Аравийской пустыне. Она заявила, что восхищена, и осыпала благодарными поцелуями седые волосы отца, пока он сидел у окна гостиной –  летом окна от пола до потолка были достоинством «Кедров» –  и отдыхал после пятнадцати миль в карете от Лонг-Саттона.