Книга Год моего рабства, страница 151 – Лика Семенова

Я не хотела, чтобы он погибал.

Я выползла из-под Грейна, села на колени и склонилась над ним. Тронула щеку, легонько пошлепала, заранее понимая, что это бесполезно.

— Грейн… Грейн…

Ответом была звенящая плотная тишина, но я уловила дыхание. Слабое, ровное, ненормальное, угасающее. Но он еще дышал. Дышал! Я легко коснулась губами его побледневших приоткрытых губ, чувствуя, что слепну от слез. Крошечный миг надежды, облегчения. Блаженное, такое желанное, необходимое чувство опоры лишь на несколько кратких мгновений. Я успела это почувствовать, успела поверить. Это все перевернуло, и теперь я ощущала такую пустоту, будто внутри все вычерпали, выскребли. Выдрали то, что давно и прочно срослось со мной.

Я выпрямилась, будто впервые заметила ровный свет большого блуждающего фонаря. Увидела лигура, но это ничем не отозвалось. Ничем. У меня больше не было сил, не было надежды. И Грейна не было. У меня не осталось ничего. Ни-че-го.

Я смотрела на Кондора, но очертания его черной фигуры плыли от слез. Он наблюдал за мной, скрестив руки на груди. Не вмешивался, молчал, будто хотел в полной мере насладиться моим отчаянием.

Все. Для меня самой мне больше ничего не было нужно. Мне больше ничего не поможет.

Я подняла голову:

— Умоляю… мой господин… позовите медиков. Не дайте ему умереть. Я прошу вас.

Кондор молчал, мучая меня. Я чувствовала, как елозит по мне его взгляд. Он медленно пошел в мою сторону, и вот тут, все же, что-то ухнуло. Страх все еще был во мне, как и в любом… еще живом. И я жалела, что не могла сейчас поменяться с Грейном местами, чтобы, наконец, все прекратить. Я хотела, чтобы он жил. Жил!

Кондор подошел, но я не шевельнулась, смотрела в замершее лицо Грейна. Такое красивое, спокойное в обрамлении разметавшихся золотистых волос. И я гладила его по волосам. Лигур ткнул Грейна в ребра носком сапога, и я содрогнулась всем телом, будто сама получила этот тычок.

— Как трогательно… Значит, это и есть драгоценный любовничек…

Я сглотнула:

— Я прошу, помогите ему.

Кондор скривился:

— Помочь тому, кто посягает на чужую собственность?

— Я умоляю.

Он поджал губы:

— А вот этого не вижу. Не вижу, чтобы умоляла. А пока ты ломаешься, твой драгоценный любовничек может и дух испустить.

Я не раздумывала, встала перед ним на колени, опустила голову. Я готова была унизиться, как угодно. Любое, самое безумное, самое отвратительное унижение в обмен на спасение жизни человека, в которого я поверила. Здесь не может быть торга. Здесь нет границ, здесь нет дна. Я готова была умереть, чтобы он жил.

Я поймала темную руку, прижала к губам. Заглянула в лицо лигура снизу вверх:

— Хозяин… Мой господин… Ваша ничтожная рабыня умоляет о милости и будет благодарна за нее всю оставшуюся жизнь. Умоляю, сохраните ему жизнь. Больше я ни о чем и никогда не осмелюсь вас просить.

Я вновь поцеловала руку, мучительно вглядываясь в проклятое лицо. Целовала снова и снова, и по холодному взгляду понимала, что он не желал, чтобы я останавливалась. Он когда-то обещал, что я встану перед ним на колени и сделаю все, что он только захочет. Он победил — я стояла. И сделаю.

Казалось, это длилось бесконечно долго. Я так часто прикладывалась губами к расслабленной темной руке, что стало казаться, будто целую неодушевленный предмет. Это превратилось в странную холодную механику, в которой не было ни малейшей отдачи ни от меня, ни от Кондора. Я снова посмотрела на него и увидела скучающее, совершенно отстраненное лицо. Холодный зеленый взгляд елозил по стене тоннеля. Наконец, лигур будто очнулся, поняв, что я остановилась. Посмотрел на меня так, будто удивился, что я все еще здесь: