Книга Год моего рабства, страница 152 – Лика Семенова

— Все? Закончила?

Я вновь поцеловала его руку. С нажимом, с усилием:

— Умоляю.

Я, наконец, разжала пальцы. И ждала. Ждала, ждала, ждала милости от этого чудовища! Он жестом приказал мне подняться, и я поднялась. Всматривалась в его лицо. Напряженное, с поджатыми губами. Кондор тронул мою кофту, и я сжалась. Резкий рывок — и она упала к ногам, голые руки обдало холодом. Он окинул меня быстрым взглядом и уже потянулся к вороту платья. Оглушительный треск ткани — и оно превратилось в лохмотья. Я осталась в одном белье. Розовом, как крем… Я не успела ему, как следует, порадоваться.

Кондор вновь пристально смотрел на меня:

— Снять немедленно.

Я не спорила. Лишь бы только это помогло Грейну. Мне было плевать, что за спиной лигура стояли наемники, которые жадно глазели на меня. Стыдливость сдохла. Вместе с надеждой. Я уже ничего не значила. Я кое-как справилась неверными пальцами с эластичными застежками, и мягкая розовая ткань отправилась к ногам, в кучу бесполезного теперь тряпья. От холода тоннеля кожа покрылась мурашками, соски болезненно съежились и торчали. Кондор презрительно посмотрела на меня, подался назад и ударил по щеке так, что я упала, стукнулась затылком.

Лигур склонился надо мной, подцепил косу, намотал на кулак и дернул вверх, заставив меня жалобно заскулить:

— Какая трогательная жертвенность!

Он дернул снова, безжалостно, и мне казалось, что я вот-вот останусь без волос.

— Ты такая глупая?

Я молчала, лишь морщилась от боли и пыталась перехватить его руку, чтобы ослабить хватку.

— Решила, что можешь просить меня о чем-то после того, что сделала? Грязная сука!

Он снова дернул, и перед глазами зарябили серебристые мошки. Лигур склонился совсем близко, дышал в лицо:

— Ты будешь просить… Так, как не просила никогда жизни. Я тебе позволю. Но не об этом. — Он швырнул меня за волосы в сторону наемников: — Пакуйте эту тварь.

Это была последняя отчаянная попытка. Я билась, орала до хрипа, царапалась, когда меня засовывали в какой-то огромный черный мешок. Но это было отчаяние. Полное и беспросветное. В мешке было трудно дышать, пахло какой-то химической отдушкой. Я дергалась, извивалась, но через пару минут поняла, что слабею. Тело не слушалось. Я лишь понимала, что меня, как обычную поклажу, взвалили на плечо. Чужие шаги отдавались в тело, но немногим позже растворились и они. Я превратилась в крошечную песчинку, блуждающую по вселенной.

Она рассказала все, эта странная девчонка, Норма. Как Грейн и просил. На маленькое сжавшееся создание в темном углу тоннеля никто даже не обратил внимания. Грейн лежал на полу, обмякший и слабый. И слушал полудетский голос. Слушал, слушал. Стискивая зубы, сжимая кулаки. И внутри все переворачивалось, обрывалось, холодело. Грейн время от времени останавливал рассказчицу, переспрашивал или просил повторить. Просил вспомнить все до мелочей. И Норма терпеливо повторяла. Слово в слово. До мельчайшего жеста, до реплики, до вздоха. Кажется, у девчонки была хорошая память. Либо она, впрямь… искренне переживала за Мираю. Равнодушный человек так не расскажет. И от чужого участия становилось невыносимо. До сцепленных зубов, до черноты перед глазами, до обрывающегося сердца.

Мирая просила за него, валялась в ногах, целовала руки этому мерзавцу. В то время, как Грейн беспомощно лежал брошенным мешком. Она ни слова не сказала о себе, ничего не просила для себя. Лишь о нем одном, будто он был по-настоящему дорог. Она просила так, как он не заслужил. Грейн чувствовал, что кругом виноват. В том, что сделал, и в том, что не смог. Он обещал — и она поверила. Он будто все еще чувствовал ее ладонь на груди, ее открытый, дрожащий от навернувшихся слез взгляд, ее запах. Она всегда пахла цветами. Мирая.