Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 26 – Клаус Манн

Паульхен тоже не заставил себя долго ждать. Нервно съежив плечи, он маленькими шажками вышел из своей каморки, обставленной светлой мебелью. На нем был теплый светло-желтый домашний костюм с гвоздикой в петлице. Быстро и немного вбок поклонился он перед новым приятелем фрейлейн Франциски. Протянутая им рука была прохладна и легка. «Очень приятно», – сказал он очень высоким, почти писклявым голосом и пугливо поджал тщательно напомаженный женский рот. Его лицо, заботливо ухоженное всяческими водами и эссенциями, было белесое, как молоко. И пустое. Такого лица Андреас еще никогда не видел. Глаза блекло и пугливо смотрели с этого лица на Андреаса. «Ну вот, теперь нам будет хорошо втроем», – сказал Паульхен и дернул плечом.

Фрейлейн Лиза тоже представилась: «Занимаюсь художественным ремеслом». Худощавая блондинка с чуточку жесткими горящими глазами улыбалась Андреасу. Ее руки скрывались в глубоких карманах зеленого шерстяного жакета, и она двигалась, как те заносчивые женщины, которые много занимаются спортом, – жеманно и вместе с тем по-мальчишески. Впрочем, за этим скрывалось то, чем она занималась, причем занималась с жадностью: высокими материями теософической и антропософической школы. Днем же она мастерила танцующие морковки из шерсти и кособокие раскрашенные бутылочки.

Ужинали все вместе в комнате госпожи Майер– штайн. Стол был чуть маловат для стольких людей, сидели довольно тесно. Госпожа Майерштайн, грубо смеясь, возглавляла «президиум» с дальней стороны стола. У нее был гость, профессор Зонн, который сидел рядом с ней. Господин имел профессуру в реалыюй гимназии, был бодр и общителен, с буйной шевелюрой, в клетчатом костюме и с белыми усиками. Ходили слухи, что он претендовал на руку овдовевшей госпожи Майерштайн, и это никому не казалось невероятным. Но несмотря на его надменную веселость, у него были неприятные, лживые, недобрые глаза.

Появилась и фрейлейн Анна, которая днями молча и прилежно работала в своей каморке с деревом, холстом и металлом. Она была толстая и короткая, в грубом льняном сюртуке, ее широкое лицо Будды выглядело закопченным, хотя было чисто вымытым. Оно казалось самым спокойным из всех.

Лампа так ярко освещала их лица, как будто хотела обнажить полностью и сделать каждое хорошо различимым без масок. Через весь стол профессор, который много путешествовал, сказал: «Да, Лондон надо познать, в Лондоне нужно провести месяцы, а Париж – весь как на витрине». И госпожа Майерштайн смеялась до тех пор, пока глаза вовсе не исчезли на ее лице цвета сырого мяса, и она не закашлялась.

Никто из молодых людей не поднимал на них взгляд. Фрейлейн Барбара зычным голосом рассказывала о рысистых бегах, взвешивала шансы различных боксеров: «Это весьма захватывающе, – говорила она, гримасничая большим, густо напудренным детским лицом, – но я все же думаю...»

Меж тем Паульхен сообщал Андреасу, от лица которого взгляд его тусклых глаз практически не отрывался, пикантные сплетни. И сам визгливо смеялся. «Я тебе скажу, – выкрикивал он, как будто сейчас должно было прозвучать самое интересное, но он лишь констатировал вновь и вновь: – Этот доктор Дорфбаум, о нет! Этот доктор Дорфбаум!»

С горящим взором фрейлейн Лиза рассказывала старательной Анне о тайных учениях. «Что бы представлял собой человек?» – вопрошала она и звучно смеялась. Но фрейлейн Анна, будучи самой тихой из всех, молча слушала. «Вы мне не отвечаете, – тоном проповедника говорила фрейлейн Лиза, – но поймите, ступени очищения...» Фрейлейн Барбара обняла ее за плечи. «Лиза, дитя, – сказала она и рассмеялась по-мужски, – рысистые бега вчера... Но с Демпси ты, конечно, просчиталась...» И фрейлейн Лиза, внезапно столь же горячо заинтересовавшаяся этой проблемой, ответила, подавшись напору обнявшей се руки: «Я же не могла этого знать, золотце, все казалось будет наоборот».