Книга Комната без хороших людей, страница 94 – Артем Рудик

Впрочем, в конкретный момент я об этом не думал. В моей голове был Зефир и то, что я с неприязнью совершал далеко не в первый раз. И каждый раз новым оружием. Даже иногда удивляюсь, на что у моих спутников хватает выдумки! В этот раз мне казалось, что даже перезаряжаться не придётся. Столь большие пули точно срубят монстра разом.

Поэтому, с небольшой заминкой, я уверенно поднимаю ствол и совершаю выстрел прямо в маску фантома моего лучшего друга. Та раскалывается, обнажая лицо вовсе не обычного субтильного опоссума. Нет, под маской скрывается мерзкое чудовище, похожее на Кини Гера, легендарного уродливого и кровожадного человекоподобного кволла, на которого я когда-то охотился.

Он как-то истреблял колонистов в Квинсленде, нарушая определённую нормальность нашего мира. И был как раз агрессивным фантомом, чудом выбравшимся из-за Заслона Смерти из чьих-то личных кошмаров. Впрочем, как и всегда, ни длинная уродливая морда, ни неестественно изогнутое тело, ни длинные руки с одним-единственным когтем-лезвием меня не сильно пугали. Скорее было просто мерзко, что в этом чудовище угадывались знакомые мне черты.

Всё сложилось по стандартной схеме: уклонение от удара трёхметровой рукой-цепой, второй выстрел в сердце, взбухавшее снаружи рёберной клетки. Зверь упал на спину. Из его груди бил яркий белый свет, точно из отверстия. Я нагнулся и обеими лапами схватился за края раны, с большим усилием открывая её всё больше. Когда места стало достаточно, чтобы я мог проникнуть внутрь, я остановился, перезарядил пистолет и прыгнул в дыру «солдатиком». Следующей остановкой были воспоминания Йозефа.

Мрачный деревянный храм освещался еле горевшими свечами. На улице стучал лёгкий недобрый дождь. Внутри звучало монотонное, мертвенное пение, что в один голос издавали все присутствующие, кроме меня:

— Раба Божия Анка, прости мя Христа ради, и тебя Господь простит. – Все поклонились гробу, стоящему в центре залы. – Раба Божия Анка, егда приидеши к Престолу Божию, помолись о мне грешнем, и о тебе помолится Пресвятая Госпожа Богородица. – Все снова поклонились. – Раба Божия Анка, благослови ны Христа ради, и тебя Господь благословит. – И отвесили последний поклон.

Поп подзывает меня к себе первым. Я, крестясь двумя перстами, произношу сквозь зубы заученное:

— Отче, богослови, Христа ради.

Священник кивает и мягко, держа меня за плечо, подводит к гробу. Я смотрю на укутанное в саван и лежащее на еловых иголках тело моей матери. Её руки сложены на груди. Там же лежит икона. Я должен был поцеловать её в самый угол. Должен был. Обязан. Так велит старообрядческая традиция. Так я могу помочь упокоиться душе матери. По крайней мере, так считали в общине.

Я видел её спокойное, бледное лицо, ещё три дня назад бывшее светлым и ярким. Видел то, что все вокруг не в трауре, но в страхе. Знал, что всего этого можно было избежать. Или, по крайней мере, действительно упокоить её душу, будь в общине хоть кто-то, кроме жалких трусов, способных только просить бога о помиловании.

Они все видели, что с ней сталось. И никто не решился этому помешать. Они все знали виновного. И никто не решился свершить над ним суд. И я сам тоже должен буду это проглотить? Тоже должен буду просто сдаться и читать стихи за упокой? Это всё, чего она достойна?