Книга Замужем за немцем, страница 73 – Света Беккум

— Светушка, ты думаешь, что говоришь? Они же все либо пенсионеры, либо студенты. Вот и помогают от нечего делать. А я каждый день на работе устаю, в выходные маму навещаю. Вот, теперь вы с Иваном у меня есть. Тоже, считай, благотворительность.

Интересная позиция.

Та же позиция проявилась у него при известии, что, кроме завтрака больничной булочкой, его любимой жене не положено ни цента европейских денег.

— Да что это за рабство такое?! – возмущался вечерами Леопольд, наблюдая моё неподвижное тело, лежащее пластом на диване гостиной. – И это в двадцать первом веке и в передовой стране! Они тебя просто используют!

То, что меня используют, я поняла не сразу. Откатав три месяца кровати и придавив себе колёсиком до черноты ноготь большого пальца левой ноги, я вдруг осознала, что до изучения медсестринской документации дело так и не дошло.

И тут меня осенило.

Я – волонтёр!

Ну конечно! Раз медсестринской практикой эту беготню назвать было никак невозможно, значит, судьба предоставила мне уникальную возможность прочувствовать на себе, каково же на самом деле быть волонтёром-альтруистом, работающим без выходных и праздничных, без расчёта на денежное вознаграждение, а лишь с тайным ожиданием благодарного взгляда нуждающегося в помощи.

Вдохновлённая новой идеей, я с энтузиазмом взяла под свою опеку две стариковские палаты в отделении ухода за пожилыми.

В женской палате каждое утро меня ждали три бабушки.

У стены лежала неподвижно, как куколка в пелёнках, розовая, полная, с белыми пушком на голове старушка «божий одуванчик».

Она лежала и безразлично сносила все трудности общего ухода с переворачиванием два часа на другой бок. Её было как-то особенно жаль. Возможно, меня впечатлила её покорность судьбе и одновременно очень хороший аппетит.

Она безмолвно кряхтела, пока я, страшно напрягая спину, проводила с ней утренний туалет. И потом жадно ждала завтрака, широко открывая рот навстречу бутерброду с сыром. Сопя и причмокивая, выпивала «божий одуванчик» полный поильник кофе с молоком, и я удовлетворённо вытирала ей рот чистой салфеткой, уже заранее зная, что ровно через час нужно прийти менять ей памперс.

Другая бабушка, посередине, могла вставать сама. Но, к сожалению, сразу же забывала зачем. Каждое утро она привычно интересовалась, где она находится. И я так же привычно объясняла ей про отделение для пожилых людей, намазывая пасту на зубную щётку, одновременно напоминая, как ею пользоваться.

Третья, у окна, к моей великой радости оказалась русской немкой. В отличие от первых двух «чисто немецких» бабушек, дети которых навещали их строго в выходные дни, присев на пять минут на дерматиновые табуреты, к этой приходили каждый день уже с раннего утра многочисленные родственники, помогавшие ей вставать, умываться и закреплять широким деревянным гребнем на затылке седую косу.

Будучи в ясном уме, «наша» бабушка просто так болезням сдаваться не хотела и до последнего держалась за свою независимость. Даже необходимую помощь со стороны персонала она принимала неохотно. И отвечала смущённо: «Ладно тебе, деточка, я уж как-нибудь сама».

Повеселее было в палате мужской. Главным действующим лицом там был мужчина средних лет, неизвестно как примкнувший к пожилому отделению. Он всегда сидел лицом к окну, устроив на прикроватном столике маленькое рабочее бюро со словарями и тетрадями в линейку и разговаривал с медсёстрами на разных языках.