Книга Пусть она вернется, страница 62 – Синтия Кафка

На другом конце провода по-прежнему царит тишина, прерываемая всхлипами, душащими моего отца. Я стараюсь не торопить его, пусть он переварит новости.

— Я думаю, что ты должна прочесть первой, Марго.

— Но…

— Никаких «но», даже никаких «а если вдруг», – останавливает он меня со слабым смешком. – Конечно, исчезновение твоей матери опустошило меня, но на самом деле больше всех пострадала ты, зайчонок. И если в этой тетради можно найти что-то, что облегчит твои переживания, то ты должна сама это найти. Только если ты совсем не можешь, тогда я, конечно, возьму это на себя.

Я замолкаю, чтобы в свою очередь переварить все, что он мне сказал.

— Ты правда думаешь, что я пострадала сильнее всех?

— Конкурса на самое большое страдание никто пока не проводил, но это очевидно. Конечно, вначале мне все это казалось невыносимым, но только благодаря тебе я смог вновь стать собой. А когда мы узнали, что она ушла по своей воле… когда мужчину бросают, это ужасно, особенно в подобных обстоятельствах. Но мама у человека одна. Я все-таки был взрослым, а ты росла без матери, в неведении, с бесплодными надеждами, и еще защищала нас с Селией, продолжая это делать до сих пор…

Я всхлипываю, стараясь сделать это незаметно. Выходит, он тоже думает, что я слишком занята их благополучием и принесла себя в жертву. Это совпадает со словами Тимоте и Селии, и выходит, мне надо как следует об этом поразмыслить после возвращения.

— Тогда я прочту, а потом привезу тебе. Я позвоню, если найду что-то, что приведет меня непосредственно к ней.

— Отлично, – вздыхает папа. – Не сомневайся. Если я могу помочь… В любом случае, меня успокаивает, что Тимоте рядом с тобой.

Я поворачиваюсь к другу, который не выпускает меня из зоны своего внимания, готовый вмешаться, если я покажу признаки слабости, и улыбаюсь ему.

— Спасибо, папа. А что касается дневника, я хотела спросить… В самом начале мама упоминает, что она чувствовала себя обязанной бежать, как если бы некая невидимая сила ее толкала наружу. В этих словах ощущается глубокое страдание, что-то типа сильного выгорания или депрессии… Мы об этом еще говорили, разве нет?

— Упоминали, да. Не так, как сейчас, но… ты думаешь, что это могло быть причиной ее побега?

— Есть такая вероятность. Она пишет, что уже пропадала. Тебе это о чем-то говорит?

Кажется, папа снова задумался.

— У нее были периоды, когда она казалась ментально более хрупкой. Чаще всего потому, что страдала ужасными мигренями, из-за которых вынуждена была лежать в темноте, и это сказывалось на настроении. Лекарства не помогали, врачи провели самые разные исследования, но никто так и не нашел, как облегчить боль.

— Я помню…

— Пока мы говорили, я кое-что вспомнил.

— Что?

— Это было очень давно и, возможно, никак не относится к делу, но когда я встретил Натали, ей только что исполнилось восемнадцать и она жила в каком-то общежитии с друзьями. Когда она рассказывала об этом, я представлял что-то типа сквота. Она утверждала, что эти люди подобрали ее после смерти матери и что она там чувствовала себя лучше, чем в приюте.

— Она жила в приюте?

— Видимо, да, но я не уверен. Она говорила, что предпочитает оставить прошлое в прошлом, чтобы сосредоточиться на будущем. Твоя мать всегда была борцом! Есть, правда, одна вещь, которую я узнал, но не рассказал тебе, потому что… ну, это ничего не значит…