Книга Пусть она вернется, страница 66 – Синтия Кафка

Дама сжимает мои пальцы, и вдруг я замечаю, что эта поддержка, пусть и от незнакомки, мне помогает. Ну, не совсем незнакомки. Моей прабабушки. Все это кажется нереальным.

— Почему она не рассказывала о нас? – продолжает дама. – Потому что по разным причинам заставляла себя забыть. А почему она ушла от нас и вернулась – этому у меня есть объяснение, но это долгая история.

— У меня есть время.

Пожилая женщина убирает свои руки и с трудом встает, опираясь на трость, которую я не заметила.

— У меня тоже. У меня больше ничего нет, кроме времени. По крайней мере, я так думала, пока ты не приехала. Пойдем-ка на кухню, там можно попить и поесть.

Я тоже встаю, и она идет к стеклянной двери осторожными шажками. Сквозь дверь я уже заглядывала в галерею всего несколько часов назад.

— Ты хочешь посмотреть?

Я киваю. Рассматриваю стены и полки, заполненные картинами, скульптурами, фотографиями.

В центре большинства творений черная галька с пляжа в Нонце, она образует облака, персонажей, деревья, соединенные между собой то белыми, то черными линиями, создающими неповторимое изящество картин, которые поражают удивительным контрастом между белизной морской пены и чернотой пляжа. Во всех произведениях отчетливо видна двойственность, противоположность. Нежность и жестокость. Восход и черная ночь. Покой и тревога. На переднем плане – природа. Цветы, кусочки коры, листья деревьев так и манят внутрь картин. Я вспоминаю свои свечи, украшенные засушенными цветами, вспоминаю радость, с которой я их собираю, и меня охватывает приятное яркое чувство. А может быть, я унаследовала это от матери? Вдруг я получила от нее творческое начало?

Я забываю обо всем, поглощенная картинами, пока случайно Жеромина не попадается мне на глаза. Она молча ждет.

Я тихонько извиняюсь и следую за ней по длинному коридору на старинную кухню. Сажусь за деревянный стол, Жеромина приносит два стакана, графин с водой и блюдо копченостей. Ее жесты медленные, сдержанные. Она приносит хлеб, рисует на нем крест ножом и приглашает меня угоститься. Наконец, усевшись напротив меня, она выпивает глоток воды и закутывается в шаль.

— Мне придется начать издалека, но думаю, что это важно для твоего понимания всего остального. Спрашивай, если что-то не поймешь.

Жеромина опускает веки, ровное дыхание меланхолично вздымает ее грудь, и она начинает рассказ.

Правда совсем близко. А вместе с ней – возможность понять наконец мою мать, позволить ей рассказать свою историю. Я смотрю на ту, что представляется моей прабабушкой, и на ее пальцы, перебирающие четки.

— В семидесятых годах, – начинает она свой рассказ, – моя дочь Джулия уехала на континент, против воли Дюма, моего мужа, который больше с ней не разговаривал и унес, бедняга, свою обиду в могилу. Джулия была очень напористая, думала, что в большом городе ее ждала новая жизнь. И поначалу так и было. Сначала она сообщала о себе каждую неделю. У меня не было телефона, но она звонила каждый понедельник в шесть вечера, и я приходила в кафе, они давали мне трубку. Но однажды она забыла позвонить, один раз, а потом другой. Пока я не перестала спускаться в кафе. Разочарование очень болезненно, я думаю, ты это знаешь.

Я киваю. Да, это чувство я знаю просто отлично. Я смотрю на Жеромину, на ее морщинистый профиль, который тем не менее напоминает мне мою мать – как будто я рассматриваю ее портрет сквозь старящий фильтр.