Книга Песнь затонувших рек, страница 133 – Энн Лян

Он повернулся к посланнику и спокойно и четко проговорил:

— Передайте Гоуцзяню, что я благодарен за его предложение, но в этом нет необходимости.

Посланник нахмурился, он не понял ответ. Но я поняла. Я приросла к полу и слышала лишь неистовый шум крови в висках, будто сотня рек разом пронеслись мимо, увлекая меня за собой в недра земли.

Фучай по-прежнему улыбался и смотрел на меня с невыносимой нежностью. Ласково, будто протягивая мне букет ярких цветов, драгоценную шпильку или любящую руку, он вручил мне свой меч.

— Сделай это.

— Я… я не смогу…

— Если мне суждено умереть, я хочу погибнуть от твоей руки. — Его широкая улыбка была подобна лучу света на сером грозовом небе и таянию льдов ранней весной. Блеснул меч, повернутый ко мне рукоятью. У меня был выбор. Возможность положить всему конец. — Я хочу, чтобы мое последнее воспоминание было о тебе.

— Фучай…

— Прошу, — повторил он, — только ты можешь это сделать.

Перед глазами вспыхнули воспоминания, взорвавшись многоцветьем красок и звуков: последний вдох Су Су, глубокие морщины вокруг маминых губ, пожар в нашей деревне, трещины в стенах нашего дома, глубокие, как шрамы. Холодное удовлетворение в глазах Фучая при виде мучений Фань Ли, его хищная издевательская усмешка.

Но были и другие: его лицо в свете зари сразу после пробуждения, сонное и счастливое, повернутое ко мне, его ладони, гревшие мои озябшие руки зимой, его смех, когда я его дразнила, и шутки, который он шептал мне на ухо во время заседаний. Нежнейшие кусочки свинины и самые сладкие финики, которые он всегда выбирал для меня, наполняя сперва мою тарелку, а потом уже свою.

Разве я могла его простить?

И вместе с тем, разве можно было его ненавидеть?

Как дух, вознесшийся над собственным телом, я увидела, как мои ладони сомкнулись на рукояти меча. Я крепче сжала пальцы: они так дрожали, что я чуть не выронила меч. Он оказался тяжелым, будто сделанным целиком из нефрита или золота. Я пошевелила руками.

Фучай закрыл глаза и слегка запрокинул голову, длинные черные ресницы отбрасывали тени на щеки. Когда кончик меча вонзился в его грудь, он вздрогнул и издал низкий стон, но не отдернулся. Он так и стоял, а я всадила меч ему в сердце. Струйки крови стекали по ладоням и запястьям. Кожа на руках стала горячей, липкой и мокрой.

Кровь выступила на его губах — алое пятнышко, едва заметное в тусклом свете.

Сама история затаила дыхание, глядя на нас с высоты.

Ван У упал на колени и перестал быть ваном, он превратился в обычного мальчика, который прижался ко мне, истекая кровью. Я обняла его. Его веки затрепетали, глаза открылись, и он посмотрел на меня так, как смотрел всегда — с другого берега ручья во дворцовом саду, сидя за столом в своих покоях, при свете луны. Где бы мы ни были, он всегда первым замечал меня и последним отводил взгляд, будто боялся, что я могу исчезнуть, раствориться, как дым на ветру. Будто догадывался, что однажды у нас не останется времени и шансов.

— Си Ши, — вырвалось у него. Он совсем ослаб, едва дышал и говорил еле слышным шепотом. Я всадила меч по самую рукоять. — Дай на тебя посмотреть.

Я склонилась над ним. Мои плечи дрожали. Его кровь растекалась на полу, блестя на камне. Он долго смотрел мне в лицо и ничего не говорил, его кудрявая голова лежала у меня на коленях. Что-то капнуло на его лицо сверху. Мои слезы.