Книга Песнь затонувших рек, страница 137 – Энн Лян

«Опасайся…»

А потом шум стих, людская река расступилась, вперед шагнули две фигуры, и я забыла обо всем на свете.

Слезы подступили к горлу.

Они постарели, что, впрочем, было неудивительно. Кожа потемнела от солнца и покрылась морщинами от времени. Волосы отца поредели на висках и почти побелели. Глаза матери ввалились еще сильнее, их окружили морщинки, похожие на трещинки в земле. Но на щеках родителей играл здоровый румянец, и одеты они были в дорогие ткани.

Мать остановилась в шаге от меня и долго на меня смотрела. Вглядывалась в мое лицо, будто за один миг пыталась прочесть на моем лице все, что случилось со мной за эти много лун. Она улыбалась и плакала, а когда заговорила, ее первые слова были не о героях, прекрасных легендах и самопожертвовании. Она опустила руку мне на плечо, восстановив естественный порядок вещей, и тихонько цокнула языком.

— Ты так похудела, — промолвила она, будто мы и не расставались вовсе. — Пойдем в дом. Я тебя покормлю.

Весь вечер мы просидели за столом в доме, где я выросла. Мать восхищалась моим платьем и прической и причитала по поводу худобы, но я не возражала. Отец хвалился, что вырастил такую дочь, и твердил, что наши предки будут мной гордиться. Они заварили хороший чай, который хранили на день моего возвращения, и провели меня по дому. Фань Ли сдержал обещание и сделал даже больше: дом отремонтировали, выполнили мои просьбы и исправили то, о чем я и не просила. Постоянно заходили соседи, приносили еду, которой хватило бы на неделю, складывали на стол и выгибали шеи, глядя на меня. Всем хотелось сплетен: как там, во дворце? Хороши ли другие наложницы? Ван был добр или жесток?

А потом дверь снова скрипнула, и наконец вошла та, что не разделяла всеобщей радости. Ее лицо посерело, щеки ввалились, волосы исполосовала седина. Глаза жадно и отчаянно рыскали по комнате. Я даже не сразу признала в этой измученной старухе женщину, которая кричала, чтобы мы ни в коем случае не задерживались после наступления темноты, приносила корзины со свежими травами и пряностями и горшочки со сладким ферментированным рисом. А когда признала, мое сердце сжалось.

Мать Чжэн Дань пришла ее искать.

Ее острый взгляд остановился на мне, и она, ковыляя, подошла, расталкивая остальных соседей, чтобы не путались под ногами.

— Где она? — прошептала она. За радостными криками, звоном кувшинов с вином и веселыми разговорами ее было почти не слышно. — Где моя дочь?

Язык как будто стал неподъемным. Я не могла заставить себя произнести эти слова, но мать Чжэн Дань все поняла по моему лицу. Она пошатнулась и, прерывисто дыша, схватилась за спинку ближайшего стула.

— Мне очень жаль, — сказала я, понимая, как бесполезны мои слова.

— Нет, — она яростно затрясла головой. — Нет, это ей должно быть жаль. Неблагодарное дитя, поступить в точности, как ее отец! Маленькая дурочка.

На миг мне показалось, что в гневе она зашвырнет ботинок через кухню, как делала, когда Чжэн Дань забывала натопить печь или приходила из леса с сухими листьями в волосах. Но она лишь выглянула в окно.

— Она победила генерала Ма в поединке, — сказала я. — И помогла нам перехитрить армию У. Без нее у нас ничего бы не получилось.

— Какая теперь разница? — пробормотала мать Чжэн Дань, но, кажется, она обращалась не ко мне. — Скоро княжество забудет о ней, жизнь продолжится, и лишь я одна буду о ней помнить. Один ван сменил другого, но реальная жизнь протекает здесь. — Она обвела рукой столы, угощения и наших соседей. — Правители сражаются за трон, власть, наследство, но мы для них — всего лишь сверчки и муравьи, мы ничего не значим и ничего не стоим. Один ван или другой, нас всегда тревожит одно: чтобы не подскочили цены на рис, соевый соус и масло, чтобы трижды в день на столе была еда, чтобы зимой не замерзнуть, а летом — не мучиться от зноя. Дырявая крыша, старый матрас, что давно пора заменить, налоги — вот наши главные заботы. Какая разница, у кого на голове венец, если главное не меняется?