Книга Лаванда и старинные кружева, страница 70 – Миртл Рид

Она вновь надолго замолчала, а после с усилием продолжила:

— Я была счастлива, поскольку так хотел он, пусть порой мне это давалось непросто. По мере возможности я воплощала свою мечту в реальность, часами размышляла о том, что скажем друг другу, когда долгие годы ожидания закончатся и мы снова будем вместе. Я одевалась лишь для него и любила его… возможно, ты понимаешь…

— Понимаю, мисс Эйнсли, – мягко подтвердила Рут, сердце которой таяло от любви.

— Он любил меня, Рут, – медленно выговорила она, – так, как прежде не любил ни один мужчина. Во всей созданной Господом великой вселенной никогда не было столь прекрасной любви, даже на Небесах, – хотя сперва нам предстоит познать человеческую любовь и лишь потом Божью. Целыми днями я мечтала, что мы будем жить вместе в маленьком доме, а по ночам иногда представляла, как мою грудь обхватывают губы ребенка. Я всегда ясно видела его, но никогда – личико нашего ребенка. Мне этого не хватало. На мою долю выпало больше счастья, чем испытывают большинство женщин, но у меня его отобрали.

Мисс Эйнсли откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Слез не было, хотя побелевшие губы дрожали. Наконец она села прямо и пристально посмотрела на Рут.

— Ничего не бойтесь, – странным тоном произнесла она, – ни бедности, ни болезней, ни смерти, ни любых страданий, которые Господь позволит вам пережить вместе. Любовь не приемлет страха, над ней властны только годы. О, эти горькие, жестокие, бесконечные годы!

У мисс Эйнсли перехватило дыхание, и последние слова прозвучали похожими на всхлип, но она мужественно сдержалась.

— Я была счастлива, – продолжила она с печальным торжеством. – Потому что так обещала ему и сдержала слово. Иногда приходилось тяжело, но меня поддерживала мечта. Однако в последний год я все чаще стала бояться, что… случилось что-то плохое. Как-никак прошло тридцать три года, а ты знаешь, дорогая, – добавила она со странной чопорностью, – что я светская женщина.

«Живущая в обществе, но не принадлежащая к нему», – мысленно возразила Рут, не решившись произнести эти слова вслух.

— И все же не стоило в нем сомневаться – и я верила ему, особенно когда вспоминала последний час, который мы провели вместе на холме в лучах лунного света. Он сказал, что, возможно, жизнь и разлучит нас, но смерть никогда, и пообещал известить меня о собственной кончине, чтобы через некоторое время мы снова смогли быть вместе.

Угасающие угли бросали отсветы на ее лицо, которое казалось почти восковым, преобразившимся в свете другого мира.

— Прошлой ночью мой любимый пришел ко мне во сне. Он умер, причем уже очень давно. Он пытался что-то мне объяснить – наверное, почему не появился раньше. Он выглядел старым… постаревшим, Рут, а я всегда представляла его по-прежнему молодым. Он раз за разом повторял мое имя: «Мэри… Эбби… Мэри… Эбби», лишь раз произнес: «Мама». Меня крестили как Мэри Эбигейл, но второе имя мне никогда не нравилось, и я им не пользовалась, хотя он иногда дразнил меня, называя «Эбби». А слово «мама»… так он давал понять, что, где бы ни был, тоже мечтал о нашем ребенке.

Рут похолодела всем телом, чувства притупились. В ушах вновь и вновь звучали слова, сказанные утром Уинфилдом. Похоже, вокруг творилось нечто, о чем сама Рут не имела ни малейшего представления. Казалось, она стояла совсем одна в бесконечном пространстве, тогда как мимо нее проносились планеты, сходя со своих орбит, поскольку все законы природы внезапно перестали действовать.