Книга Скверная, страница 59 – Эмили Макинтайр

— Вот что я тебе скажу, – внезапно произносит Брейден. – Как только я закончу с делами, то заеду за тобой, и мы сможем где-нибудь перекусить вечером. Ты расскажешь мне о том, как провела день, и о своих важных делах.

Ее лицо озаряется от радости, и гнев захлестывает меня, словно поток, бьющий из прорванной плотины.

Я закрываю глаза, ощущая, как у меня трясутся руки от ярости, и начинаю считать в обратном порядке.

Десять, девять, восемь…

Николас

На кончике моего языка вертится тысяча разных вопросов, но я смотрю на Эвелину и не понимаю, как мне к ней с ними подступиться. Я вижу, что она расстроена, и мне хотелось бы думать, что это из-за моего флирта с ее сестрой, но, скорее всего, она просто несчастная девушка, которая ненавидит мое общество.

Она четко дала понять, как ко мне относится, и как бы ни было забавно выводить ее из себя, лучше держаться от нее на расстоянии. Как ради собственного душевного равновесия, так и ради работы. Я могу сколько угодно притворяться, что использую ее, чтобы добыть информацию, но на самом деле в ней есть что-то, сводящее меня с ума.

С ее сестрой, наоборот, проще простого, она охотно готова делиться любыми секретами.

Но это не меняет того факта, что в обозримом будущем мне предстоит оставаться тенью Эвелины.

Я снова бросаю на нее любопытный взгляд, когда мы останавливаемся на красный свет.

— Что ты, на самом деле, записываешь в своем блокноте? – спрашиваю я, отчасти из любопытства, а отчасти, чтобы понять, нет ли там чего-то важного.

Она вздыхает, проводя рукой по своим волосам.

— Стихи.

На мгновение я теряю дар речи от удивления.

— Кто твой любимый поэт?

— Я люблю классиков.

— Хм, – понимающе киваю я. – «Она дружна с Красою преходящей, с весельем, чьи уста всегда твердят свое “прощай”, и с радостью скорбящей, чей нектар должен обратиться в яд»^[14].

Она моргает, приоткрыв рот от удивления.

— Что?

Я ухмыляюсь, сворачивая налево, на боковую улицу, которая ведет в Кинленд-Хайтс, один из самых неблагополучных районов города.

— Ты что, не знаешь этих стихов?

— Нет, я… – она качает головой. – Знаю. Китс – мой любимый поэт, я просто… откуда ты его знаешь?

— Я много чего знаю, милая, – подмигнув, отвечаю я.

— Ну,красивыми словами меня не впечатлить, – произносит она, недовольно поджав губы. – Как и твоей жалкой попыткой убежать от ответа.

У меня колет сердце, и я крепче сжимаю руль.

— Моя мама любила поэзию.

Когда я произношу эти слова, в моей груди разверзается пустота. Непонятно, зачем я вообще это сказал. Я не говорю о своей маме. Никогда. Особенно с человеком, который является живым воплощением того, почему у меня ее больше нет.

— О, – шепчет она. – Она мертва, да?

— Черт его знает, – выдавливаю я из себя.

Она наклоняет голову, задумчиво сжимая губы. В конце концов она произносит:

— Ты злишься на нее.

У меня внутри все напрягается.

— Нет, я… я не знаю. Честно говоря, я больше ничего не чувствую. Это было очень давно.

— Моя мама тоже бросила нас давным-давно, – говорит она, пожимая плечами, – но я по-прежнему готова первой плюнуть на ее могилу.

Моя щека нервно дергается.

— У моей мамы были проблемы. Она редко бывала рядом, а когда появлялась, самочувствие у нее было не ахти.

Эвелина прислоняется головой к оконному стеклу, и я не знаю, что это значит – слушает она меня, либо ей все равно. В любом случае, теперь, когда я разговорился, мне не хочется останавливаться. Воспоминания текут перед моим мысленным взором, словно кадры кинохроники; такие яркие и отчетливые, что кажется, будто все это происходит прямо у меня на глазах.