Книга Твоя последняя ложь, страница 142 – Мэри Кубика

— Феликс? – переспрашиваю я, когда мы с Кларой одновременно поднимаем глаза и встречаемся взглядом с Мейси.

— Кто такой Феликс? – спрашивает Клара.

— Вот Феликс! – уверенно говорит она, указывая зеленым мелком на ребенка у нее на руках, как будто все это время, пока мы с Кларой чесали репу, перебрасываясь разными вариантами, она знала, что ее братика зовут Феликс.

— Как Феликс из балета, – говорит Мейси, и мы с Кларой одновременно издаем протяжное «о-о-о…». Феликс из балета… Единственный мальчик во всем ее классе, в черных обтягивающих лосинах и белых футболках. Любовь всей жизни моей четырехлетней дочери.

Слышу, как Клара повторяет это слово, как попугай.

— Феликс, – произносит она со все возрастающей интонацией – не такой, что всегда следовала за моими предложениями имен: твердое, категоричное «нет». Поворачиваюсь к Кларе и вижу, что она протянула руку к рисунку Мейси, словно чтобы проверить, действительно ли мышеподобная фигурка на ладони ее нарисованной руки – это тот самый младенец, который сейчас беззвучно спит у нее на груди. На губах у нее появляется сдержанная улыбка, когда я опускаю Мейси на пол, и та неуклюже забирается на койку, чтобы присоединиться к матери и младшему братику под простынями. Клара смотрит на меня, ожидая одобрения, а я пожимаю плечами и говорю:

— Почему бы и нет?

Феликс… Это идеальное сочетание традиционного и модного, и когда я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть на тонкие, как паутинка, веки моего спящего малыша, то вижу, что он действительно Феликс. Он с самого начала был Феликсом.

— Феликс Чарльз, – произносит Клара, и в этот момент все и решается. – Добро пожаловать в этот мир, Феликс Чарльз Солберг!

Подсаживаюсь на кровать к Кларе, а Мейси неуклюже перебирается ко мне на колени. Клара кладет голову мне на плечо. Я кладу руку на ручку Феликса, и даже во сне он твердо толкает меня кулачком в ладонь, типа как в качестве приветствия.

— Ну здравствуй, Феликс! – говорю я в ответ, а Мейси хихикает, и звук этот кажется мне на удивление мелодичным и чистым.

«Наша семья», – думаю я и говорю себе, что это единственное, что имеет значение во всем мире. Все остальное – просто упаковочные материалы, обивка, наполнитель. Это ничего не значит.

И на какой-то короткий миг я ощущаю лишь восторг и блаженство.

Ночь приходит, и ночь уходит. Я сплю, хотя мои сны полны зомби и прочей такой нежити, разгуливающей по земле. Мне снится Ник в образе зомби – живой, но мертвый, в состоянии разложения. Во сне у него отсутствуют глаза и кожа, потому что они больше не принадлежат ему, переданные в дар другим людям. Голубые глаза Ника теперь разобраны на части и отправлены в разные стороны – роговица в одну, склера в другую, – так что в моем сне безглазый Ник тащится за мной, едва переставляя ноги, стонет, ощупывает пустые глазницы разлагающимися руками. А за спиной у него целая орда таких же живых мертвецов, целое стадо – гротескные фигуры с гниющей, обесцвеченной кожей, неуклюже шаркающие вслед за мной, жаждущие отведать моей плоти.

Просыпаюсь от собственного крика.

Утром мы с Феликсом и Мейси следуем обычному распорядку. Едим, а потом включаем телевизор, рассеянно глядя на мультяшных персонажей, мелькающих на экране. Выпускаю Харриет из дома. Впускаю Харриет в дом.