Книга Моя. По праву истинности, страница 50 – Виктория Кузьмина

На наших плечах, хотели мы того или нет, лежала огромная ответственность, которую диктовал нам дар. Мы не могли просто взять и сбежать, спрятаться. Нет.

Арбитры были слишком важной частью хрупкого механизма, скрепляющего мир оборотней. Да, они существовали не в каждом уголке мира, но в таких гигантских, диких и кипящих страстями регионах, как Сибирь, где сосуществовали и враждовали несколько могущественных кланов, их роль была первостепенной.

Каким бы сильным ни был альфа клана, он не мог уследить за всем, не мог быть абсолютно объективным в спорах со своими врагами. И здесь появлялись мы. Мы должны были вернуть себе место, чтобы вернуть справедливость. Судить честно и непредвзято. Оберегать людей от оборотней и оборотней — от людей и от самих себя.

Держать баланс, не давая кланам в кровавой междоусобице уничтожить друг друга и навредить людям. Все должно было быть честно. Все должно было быть по закону.

Я погладила его руку, и он вздрогнул. Его веки затрепетали, а потом медленно приподнялись, открывая мутные, не осознающие реальность карие глаза. Его взгляд беспокойно забегал по стенам, потолку, пока не наткнулся на меня. В них мелькнуло недоумение, а потом — ослепительное, дикое понимание.

Он резко сжал мою руку и сел так быстро, что за моей спиной раздался приглушенный вскрик. Это была Любовь Николаевна, все еще стоявшая у двери. Она, видимо, испугалась такого резкого движения от только что бесчувственного пациента.

Но Агастус не видел никого, кроме меня. Он рванулся ко мне, обхватил своими костлявыми, но все еще сильными руками и прижал к своей груди так крепко, что на секунду перехватило дыхание.

Я перебралась со стула на край кровати, обняв его в ответ, уткнувшись лицом в его шею. Вдыхая запах больничного шампуня, от его влажных волос и бороды. Колючие пряди лезли в нос и холодили кожу.

— Я думал, мне все это приснилось, — его голос был хриплым шепотом прямо у моего уха. — Что я окончательно схожу с ума, сидя в этом подвале. Ты не представляешь, как часто мне снилось, что я наконец-то оттуда выбрался и нашел тебя.

— Теперь мы вместе, — прошептала в ответ, прижимаясь к нему еще сильнее, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы проступают его ребра. — И я буду рядом с тобой.

Он провел рукой по моим волосам, долгим, почти невесомым жестом, словно проверяя, реальны ли они. Потом тихо спросил:

— Расскажи мне, как ты жила все это время. Игнат… он часто говорил мне, что ты умерла. И я так боялся однажды поверить, что это правда.

И я рассказала. Сидя на его больничной кровати, все так же держа его за руку, я поведала ему историю Агаты Серовой. Начала с заправки, с первых обрывочных воспоминаний — женщины, которая стала мне мамой, одиночества в школе, насмешек из-за «седых» волос и грязной спины.

Рассказала об институте, о Мире и Владлене, о том, как обрела и как потеряла друзей. Я говорила о своей мечте отучиться в лучшем институте города, о той жизни, которую так тщательно выстраивала и которая рухнула в одночасье.

Я умолчала лишь об одном — о Бестужеве. Эта рана была еще слишком свежа, слишком личная, чтобы выставлять ее напоказ даже перед родным братом.

Когда я закончила, упомянув вскользь свою первую встречу с Игнатом у роддома, когда навещала Лизу, он тихо произнес: