Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 67 – Виктория Богачева

— И что же послужило поводов для вызова нас сегодня?

Морозов едва заметно побагровел. Выдержки ему хватило ненадолго.

— Я уполномочен сообщить, что Щербаковой Вере Дмитриевне будет предъявлено официальное обвинение... — скрипя зубами от злости, полицмейстер принялся читать по бумажке, а у меня сердце ухнуло в пятки. — И мы будем требовать заключить её под стражу...

— Что?.. — со свистящим шёпотом я подалась вперёд, жадно хватая воздух.

И была остановлена жёсткой рукой князя.

Поза его перестала быть расслабленной, с лица ушла всякая непринуждённость. Он смотрел на Морозова с такой невероятной, дикой смесью презрения и ледяной ненависти, что, клянусь, воздух в кабинете похолодел.

— И на каком же основании? — спросил Урусов.

Морозов не удостоил его и взглядом, продолжил бубнить по бумажке, сжимая её обеими ладонями так сильно, что лист пошёл некрасивыми трещинами и заломами. Он говорил что-то про сговор между супругами, про пошатнувшиеся дела в лавке, про то, что у меня и Игната была возможность совершить злодеяние...

Он сделал крохотную паузу, чтобы перевести дыхание, и Урусов сказал ему очень ласково.

— Я вас сгною.

Полицмейстер побагровел.

— Вы не удосужились опросить родственников покойной графини, иначе бы знали, что до сих пор её наследство не было принято, потому как идёт жесточайший спор. В своей филькиной грамоте вы забыли указать, как Вера Дмитриевна — малообразованная женщина, скромная помощница своего супруга — могла изготовить то, что погубило графиню Ожегову. Это помимо того что вы не упомянули название сей таинственной субстанции.

Урусов монотонным, хлёстким голосом перечислял изъяны документа, который был зачитан нам полицмейстером.

— Решили состряпать на коленке дельце побыстрее, да? Надеялись, что суд проглотит не жуя? Что успеете, пока я к нему не приступился? Но вы ошиблись, голубчик, я каждую вашу строчку разберу, каждую подпись, каждую запятую — и утоплю вас в них.

Урусов склонил голову чуть набок и улыбнулся.

— За это обвинение вы сами пойдёте под суд. Клевета на честную женщину, подлог, офицерское несоответствие... Да вы позорите свой мундир, Морозов. И когда я закончу, вас не возьмут даже дворником в захудалом сибирском поселении.

Я сидела тихо, не смея шелохнуться. Я ожидала, что полицмейстер от подобного запала стушуется. По правде говоря, Урусов так давил, что я поневоле начала втягивать голову в плечи. Так говорить мог только человек, привыкший ломать других без тени сомнения.

Но Морозов меня удивил. С трудом он отвёл от лица князя взгляд и посмотрел прямо мне в глаза.

— На вашем месте я бы подыскал нового защитничка. Ваш нынешний брата родного спасти не сумел, а ведь также хорохорился.

Я замерла, вцепившись ладонями в стул, потому что на мгновение представила, как Урусов в бешенстве накидывается на Морозова с кулаками или вызывает на дуэль. У князя сделалось такое лицо, что я поняла: он вполне способен на это.

Полицмейстер был явно доволен своим выпадом. У него даже руки перестали дрожать, и он откинулся на спинку и сложил их замком на животе, поверх которого, как на барабане, туго натянулся форменный мундир. Его маленькие глазки сверкнули торжеством: вот, мол, нашёл уязвимое место.

— Осторожнее, Морозов, — голос Урусова прозвучал низко, без намёка на прежнюю показную холодность. — Вы играете с огнём, а дровишек подбросили больше, чем способны унести.