Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 31 – Юлий Люцифер

— Потому что после смерти Севейны его велели убрать, — ответил Тарвис.

— Но не убрали.

— Не успели, — сказал Каэлин. — Или не захотели. В доме, где слишком многое решается молчанием, иногда проще закрыть тканью, чем признать, что вещь всё ещё существует.

Я невольно коснулась своего запястья. Брачный знак был тихим. Пока.

Лестница сужалась. Камень под ногами был старый, местами истёртый. И от этого у меня вдруг по спине прошёл холод. Видение. Чёрный рукав. Женский голос. Толчок.

Я замедлилась.

Каэлин сразу заметил.

— Что?

— Эта лестница… — я сглотнула. — Похожа.

— На то, что ты видела?

Я кивнула.

Его лицо стало ещё жёстче.

— Тогда тем более держись ближе.

Ещё один пролёт. Ещё поворот. И наконец — площадка с одной дверью. Старой. Тяжёлой. На ней действительно висел потемневший от времени замок.

— Исповедальник, — напомнила я.

Тарвис оглядел стены. У противоположной стороны стояла деревянная кабинка — резная, потемневшая, почти забытая. Странная вещь для башни, где давно никто не жил.

— Почему она здесь? — спросила я.

— Раньше здесь была маленькая часовня, — ответил старик. — До перестройки.

Каэлин уже подошёл к исповедальнику. Осмотрел боковую панель, нажал пальцами на резной узор. Ничего. Потом провёл рукой ниже и нащупал узкую щель.

— Ключ.

Я достала найденный латунный ключ и вложила ему в ладонь.

На этот раз наши пальцы задержались на миг дольше, чем было нужно. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовала, как он тоже это заметил и тут же отдёрнул руку.

Замок в тайнике щёлкнул.

Внутри лежал второй ключ. Уже не маленький — длинный, железный, старый.

— Для двери, — сказал Тарвис.

Каэлин вставил его в замок. Поворот дался тяжело. Металл скрипнул, будто башня сама не хотела впускать нас внутрь.

Дверь открылась.

Комната встретила нас пылью и полумраком. Узкое окно под потолком, серые простыни на мебели, запах давнего запустения. И в дальнем конце — высокий портрет под тёмной тканью.

У меня сердце забилось так, будто сейчас я увижу не просто лицо, а ответ на всё.

Каэлин сделал несколько шагов внутрь. Я — за ним.

И в этот момент брачный знак вспыхнул снова.

Боль резанула так резко, что я невольно схватилась за руку. Каэлин тоже дёрнулся. Свет вспыхнул серебром — и вместе с ним пришло видение.

Женщина в светлом платье. Стоит у окна спиной. За ней — мужская тень. Не Каэлин. Кто-то старше, шире в плечах. В руке — письмо. Женский голос шепчет:«Ты обещал, что это будет только клятва». Потом — движение. Хватка. Рывок. И удар о каменные ступени.

Я задохнулась и едва не упала, но Каэлин успел подхватить меня за талию.

Слишком близко. Слишком жёстко. Слишком живо.

— Что ты видела? — спросил он хрипло.

Я подняла на него глаза. Лицо совсем рядом. Его рука всё ещё держит меня так крепко, будто отпусти — и я провалюсь не на пол, а в саму память этого дома.

— Мужчина, — выдохнула я. — Не вы. Старше. С письмом. И Севейну… не толкнула женщина. Её сбросил мужчина.

Тишина в комнате стала мёртвой.

Тарвис медленно перекрестился старым жестом.

— Господи…

Каэлин отпустил меня не сразу. Только когда убедился, что я стою.

Потом подошёл к портрету и сорвал ткань.

С холста на нас смотрела девушка с ясными светлыми глазами и тенью тревоги в лице. Молодая. Нежная. Почти похожая на меня — не чертами, а чем-то неуловимым. Тем, как художник поймал в ней не красоту, а ожидание беды.