Книга Карбоновое сердце, страница 168 – Марьяна Куприянова

— Ты ведь любишь меня, ты все равно ко мне вернешься, Сара, нет смысла уходить! Рано или поздно ты мне все простишь, вы все прощаете!

В спешке догоняя меня, Гектор оступился и упал на колени, хватаясь рукой за край моей рубашки. Я развернулась и оттолкнула его коленом в грудь. Кажется, слишком сильно, но плевать. Слезы текли ручьем, горючие слезы, воспламеняющие лицо, как подожженные струи бензина. Как дорожки лавы.

— Пусть те, с кем ты развлекался у меня за спиной, подарят тебе любовь, спокойствие и уверенность в себе.

— Сара, мы можем все начать заново. Куда ты сейчас уйдешь?

— Я тебя презираю, восемьдесят пятый. Жалею, что приехала в Уотербери и встретила тебя, ты это хоть понимаешь?

— Не надо так со мной.

— А ты меня пожалел? Меня тебе не жалко?

— Сара, я ведь люблю тебя, как ты не понимаешь? Все это – пустяки, просто мусор. Ну подумаешь! Оступился. С мужчинами такое бывает. Со всеми. Без тебя моя жизнь превратится в ад, ты же знаешь.

— Ты заслужил. Не трогай меня. Не смей. Мразь.

Гектор остался сидеть на полу – разбитый, подавленный, обескураженный происходящим и той скоростью, с которой изменилась наша жизнь и утеряно было все, что связывало нас. Замахнулись и обрубили топором – не иначе.

Что творилось со мной, помнится смутно. Меня словно пытались утопить. Мгновение, чтобы сделать вдох, а после – снова на дно, в иссиня-черную пучину отрицания, отчаяния и страха; прижимает к мокрому плотному песку куском скалы – не продохнуть, не пошевелиться, пена хлещет в глаза и уши, во рту – солоно от крови и морской воды, легкие забиты водорослями – не откашляться, грудная клетка трещит и лопается под весом камня, привязанного к телу, и водяной толщи, раскрывая зубастую пасть из торчащих наружу ребер. И так – снова и снова, и нет конца этому кошмару.

Не помню, как оказалась у Расмуса дома и почему именно у него. Но меня приняли, напоили какао с маршмеллоу, выслушали, впитали грудью мои безостановочные слезы, пожалели и уложили спать – истощенную и покалеченную горем сильнее, чем Патриком накануне. Все казалось нереальным, и, засыпая, я очень надеялась, что либо проснусь где-нибудь не в этой жизни, либо не проснусь вообще.

Счастье в Уотербери оборвалось как нить, не выдержавшая натяжения, и ничего не осталось, кроме зияющей дыры. Как же так, спрашивал меня Гектор. Мне самой интересно. Разве такое бывает в реальной жизни? Чтобы вот так – больно. Лучше бы я вновь обгорела и две недели валялась в больнице с волдырями, чем это. Осознавать случившееся было все более невыносимо. Люди и вещи, которые делали меня счастливой, оказались нестабильны и внезапно исчезли.

Я помнила об этом каждое мгновение последующей жизни.

Пока Соулрайда не было дома, мы с Расмусом забрали из квартиры мои вещи и оставили дубликат ключей, недавно сделанный специально для меня. Встретиться с Гектором еще хоть раз я вовсе не планировала. Знала, что будет еще больнее.

— Неужели ты его боишься? Или настолько ненавидишь? – спросил Расмус.

— Наоборот. Все еще люблю. И даже простить готова.

— Так почему бы вам не увидеться?

— Потому что я не собираюсь давать слабину. Хочу, чтобы его жизнь превратилась в кошмар. Как моя.

Слезы кончились быстро. Со мною осталось отчаяние, огромное и холодное, как ледники где-нибудь в Исландии. Ощущение после страшного предательства, которое остается с тобой до самой смерти, звенящую пустоту которого ты слышишь внутри себя в течение всей жизни и не можешь от этого спастись. Вот с чем мне предстояло смириться.