Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 111 – Ольга ХЕ

Она не усмирила бурю. Она не вернула Лео.

Она перенаправила удар.

Следом донесся звук. Не взрыв. Не грохот. Это был звук рвущейся магии — высокий, пронзительный визг, от которого на мгновение перехватило дыхание у всех в Академии. А затем — нарастающий гул, грохот обрушивающейся башни и далекие, полные настоящего, не театрального ужаса, крики.

Мир магии изменился в тот день. Все увидели, как хрупкая девушка с «бледной» кровью не стала на пути неостановимой силы. Она встала рядом и указала этой силе, куда ей следует двигаться. Это был не акт подавления. Это был акт величайшего доверия и величайшего риска. Она признала мощь Чудовища и сделала его своим союзником на мгновение, достаточное для того, чтобы обратить его против его же создателей.

Сила, которую все считали слабой и бесполезной, оказалась единственной, способной не сломать клинок, а повернуть его остриём в нужную сторону. Родилась новая магия — магия не приказа и не подчинения, а симбиоза и направления.

И где-то там, в руинах башни, под обломками своего же коварства, те, кто развязал эту бурю, возможно, в последнюю секунду осознали страшную истину: они разбудили не просто зверя. Они разбудили грозу, у которой появился штурман

Тишина, наступившая после обрушения башни, была оглушительной. Она давила на уши, привыкшие к реву и грохоту. Над Академией «Алая Роза», окутанной облаком пыли, стоял звенящий, неестественный покой. Руины башни Офелии дымились, как потухший вулкан, став молчаливым памятником чужому коварству и собственному падению.

Их нашли в разрушенной галерее. Лео стоял на коленях, опираясь о потрескавшийся мраморный пол руками. Его тело медленно возвращалось к человеческому облику: багровые кристаллы осыпались, как сухая глина, хитиновые пластины на спине таяли, обнажая израненную, но уже обычную кожу. Он дышал тяжело и прерывисто, пар вырывался из его легких клубами в холодном воздухе. Но в его глазах, когда он поднял их на Вайолет, не было пустоты. Была оглушительная, сокрушительная ясность. И боль. Он все помнил. Каждое мгновение.

Он видел ее, сидящую в нескольких шагах, с разорванным платьем, бледную, с окровавленными ладонями, но смотрящую на него с невероятной силой. Не с жалостью. С пониманием.

— Я… — его голос был хриплым, израненным. — Я разрушил…

— Нет, — тихо, но твердо прервала его Вайолет. Она подползла к нему и взяла его лицо в свои окровавленные ладони. — Они разрушили. А ты… ты остановил их. Мы остановили их.

Он смотрел на нее, и в его золотистых глазах, помимо боли, загоралась новая, незнакомая ему самому искра — не ярости, а воли. Он сделал глубокий вдох, и его рука дрожащей ладонью легла поверх ее руки. Это было не прикосновение страсти или отчаяния. Это было прикосновение признания. Соглашения.

Их нашла не стража, и не магистры-целители. Первым, кто пробился через завалы в галерею, был лорд Маркус Грифон.

Он стоял в проломе, его темный плащ был в пыли, а лицо, обычно холодное и нечитаемое, было бледным от ярости. Но ярость эта была иной — холодной, сконцентрированной, направленной не на сына, а на ситуацию. Его взгляд скользнул по разрушенной галерее, по застывшим в ужасе лицам уцелевших, и, наконец, упал на них.

— Встань, — его голос прозвучал как удар хлыста, но без привычного презрения. В нем была команда. Приказ лидера. — На ноги, Лео. Теперь не время для слабости.