Книга Огненные рельсы, страница 91 – Сергей Иванович Зверев

Ранним утром группа двинулась из дома лесника к Ивацевичам. Кроме десяти килограммов взрывчатки, немецких автоматов и «ППШ», Канунников положил в сани и трофейный немецкий пулемет с одной лентой. Долгий бой группа не выдержит, а вот прикрыть отход, нанести урон врагу, если крепко обложат, вполне пригодится. Когда совсем рассвело и солнце поднялось над верхушками деревьев, партизаны были на месте. Канунников достал карту и расстелил ее на санях.

— Егор, Игорь, смотрите – мы сейчас с вами вот здесь. Вот эта речушка, вот излучина. А вот здесь на опушке вы ежедневно по утрам ждете от меня связного. Но не обязательно, что он придет. Если все нормально и помощь не нужна, то я никого не пришлю. Вы, скорее всего, можете понадобиться на финальном этапе, когда каждый автомат будет на счету, ну и когда мы придем за взрывчаткой.

Партизаны захватили с собой в город, кроме пистолетов, несколько гранат и по автомату с несколькими магазинами. Автоматы лейтенант хотел спрятать на конспиративной квартире, а по городу ходить только с пистолетами для самообороны, когда иного выхода, кроме как отстреливаться, не будет. Разбив лагерь и подкрепившись у костра ночью, четверо партизан ушли в город тем маршрутом, который, как самый безопасный, им показали подпольщики.

Холодный ветер гулял по пустынным улицам Ивацевичей, завывая в разбитых печных трубах и шаркая снежной крупой по обледеневшим крышам. Оккупированный фашистами город спал тревожным сном. И в эту ночь по его закоулкам, как призраки, скользили четыре фигуры. Они прижимаясь к стенам домов, прячась в черных провалах подворотен. Впереди шел Лещенко, который уже немного знал город и которому подпольщики показали этот маршрут. За ним, сжав в руках автомат, крался Бурсак, угрюмый и молчаливый, с обмороженной прошлой ночью щекой. Последним в группе шагал Канунников.

Сашка снова смотрел на этот город, в котором уже был однажды. Ничего не изменилось, да и не могло измениться. А если могло, то только в худшую сторону. И все же лейтенант чувствовал себя здесь как-то уютнее, как будто город был его старым товарищем, который не выдаст, не предаст. Его дыхание превращалось в белесый пар, а глаза, привыкшие к темноте, зорко выискивали опасность. Снег хрустел под ботинками и сапогами, и каждый звук казался им предательски громким. Где-то вдали, за поворотом, раздавались тяжелые шаги – патруль. Партизаны прижались к стене, затаив дыхание. Фонарь блеснул в метре от них, осветив облупленную штукатурку, но немцы прошли мимо, смеясь и перебрасываясь грубыми фразами. «Отвратительный язык, – подумал Канунников. – Или мне только так кажется, потому что на нем разговаривают ненавистные враги? А мог бы он мне казаться певучим, музыкальным? Трудно сказать, трудно вычеркнуть из памяти все то горе, которое принес советскому народу немецкий солдат. А ведь это язык Гете, Шиллера. Трудно будет вернуться к этому, но, наверное, придется со временем».

Дальше путь лежал через пустырь – открытое место, где каждый силуэт был виден как на ладони. Последний самый сложный участок, самый опасный, но иного пути сейчас не было. По соседней улице, где путь был короче, сейчас топтался немецкий патруль, что-то освещая в развалинах фонарями. Лещенко повернулся к командиру, и тогда Канунников решительно указал «вперед!».