Книга Покаяние, страница 105 – Кристин Коваль

В обычных обстоятельствах при таком движении ехать было бы легко. Этот отрезок трассы тянется по столовой горе, прямой и плоской, но Игнасио нервничает и каждые несколько минут глядит в боковые зеркала и зеркало заднего вида, сам не зная зачем. Возможно, чтобы украдкой рассматривать сидящую на заднем сиденье Нору – ребенка, которого обвиняют во взрослом преступлении. Когда он смотрит на нее в зеркала, она смотрит на него в ответ, и оба вздрагивают и переводят взгляды, Игнасио – в лобовое стекло, Нора – в боковое, на серую зарю.

Миновав Риджфилд, они съезжают с трассы и через ущелье Сильверадо выезжают на усыпанную снегом открытую извилистую дорогу. Даже когда нет ураганов, сильный ветер сдувает снег с гор на асфальт, оставляя после себя на дороге ледяные полосы. На таких участках Игнасио крепко держит руль и сжимает губы. Если бы с ним ехала жена или дети, они бы слушали музыку, обсуждали погоду, школьные дела или летнюю подработку дочери, но сейчас в машине тишина. Когда они въезжают в каньон, вдалеке на небе появляются первые проблески цвета. Сквозь сосны и тополя, растущие по обе стороны дороги, сочится тусклый свет, но от этого она кажется еще более одинокой, и Игнасио нажимает кнопки на радио, пытаясь найти музыку. Раздается глухой удар, неожиданный для Игнасио, но Нора все это время смотрела не в зеркала, а на дорогу, так что, когда он тормозит и бормочет: «Блин, это еще что?» – она отвечает:

— Это койот.

Игнасио смотрит на нее, удивившись звуку ее голоса, тихому и спокойному, и, не включая поворотник, съезжает на обочину.

— Вот черт, – говорит он, барабаня пальцами по рулю, и сдает назад, подъезжая к мохнатому силуэту посреди дороги. Силуэт шевелится, и Игнасио снова чертыхается, а затем вылезает из машины и присаживается. Койот поднимает голову и скулит – его темно-желтые глаза помутнели – и снова роняет голову на землю. Переломанные задние ноги в крови, на буро-серой шерсти пятна. Булькающие звуки, которые издает зверь, тяжело дыша, похожи на хрипы дедушки, когда тот заболел пневмонией, и Игнасио гладит койота по голове и встает. Он умрет, вопрос только в том, когда. Медленно Игнасио понимает, что должен сделать, и вздрагивает.

Он вытаскивает из кобуры револьвер, крестится и, повернувшись к машине, говорит Норе:

— Закрой глаза.

Она прижалась лицом к стеклу, которое облачком запотело там, где ее дыхание касается окна. Игнасио знает, что она не станет отворачиваться, но, поднеся дуло к голове умирающего зверя, он смотрит не в его глаза, а в небо.

— Прости, – шепчет он и нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела бумерангом отскакивает от стен каньона и эхом звучит снова и снова, напоминая, что он только что отнял жизнь. Он фотографирует телефоном мертвого койота, чтобы приложить фото к отчету о том, почему ему пришлось разрядить оружие, а затем оттаскивает безжизненное тело на обочину и прикрывает палыми сосновыми ветками. Птицы обклюют его дочиста, как только найдут, но ветви, возможно, оттянут этот момент.

Снова сев в машину, Игнасио чувствует, что должен объясниться.

— Я не хотел, чтобы он страдал, – говорит он, но слова кажутся пустыми, ведь в этих страданиях виноват он сам.

— Я знаю, – говорит Нора.

Их взгляды встречаются в зеркале заднего вида, ни один не отводит глаз, и тишина в машине громче, чем эхо выстрела.