Книга Покаяние, страница 4 – Кристин Коваль

Мартина предвидела это и кивнула, не желая показаться воодушевленной или, того хуже, загнанной в угол и оттого обязанной согласиться.

— Подожди тут. Дай мне пять минут, я оденусь.

Он тоже кивает и складывает руки на груди, погруженный в собственные круги ада, непроницаемый для ветра, который теперь врывается в открытую дверь, и Мартина решает не просить Дэвида ее закрыть.

Когда Мартина и Дэвид идут по парковке к тюрьме, она радуется одному: что город еще спит. Как только он проснется, их закрутит смерч всеобщего внимания, и не только от любопытных соседей. Когда Мартина защищала ту шестнадцатилетнюю девушку, бросившую младенца, больше всего она ненавидела взаимодействие с прессой, со всеми этими репортерами, которые ищут громкую историю, ищут, кого бы обвинить. Что, как, почему. Кто виноват. Мать-подросток. Или отец-подросток. Или государство, которое недостаточно информирует людей о законах, освобождающих от уголовной ответственности за отказ от новорожденного ребенка. Или она сама, потому что представляет интересы преступницы. Или мать матери-подростка. Все эти пальцы теперь будут показывать на Нору, Энджи и Дэвида. И возможно, в очередной раз на Мартину. Мгновение она колеблется, затем открывает ведущие в вестибюль стеклянные двери и входит внутрь.

Это не совсем вестибюль, учитывая, что тюрьма всего лишь придаток их небольшого полицейского участка, построенного в шестидесятые рядом с новым тогда зданием суда из красного кирпича. Стеклянные двери почти не защищают от холодного воздуха. Энджи по крайней мере в расстегнутом пуховике, который съехал с одного плеча, но она, как и Дэвид, в шортах и футболке – может, в них она и спала. Когда-то Джулиан любил Энджи, а Энджи любила Джулиана (двадцать лет назад они вместе учились в школе), и Мартину затапливает внезапная нежность, которая сильнее ее нерешительности браться за это дело. Энджи, кажется, не замечает, что дрожит, и Мартина натягивает пуховик ей на плечо и застегивает, осторожно убрав ее непричесанные волосы. Свет флуоресцентных ламп придает лицу Энджи землистый оттенок, и Мартина практически видит, какой та будет в будущем, постаревшая или перед самым погребением. Невообразимая боль, которую, должно быть, чувствует Энджи, засасывает Мартину, заставив на мгновение забыть, что она здесь по работе.

— Мне так жаль. – Пустые слова снова вырываются у нее изо рта прежде, чем она успевает их удержать, но Энджи их не слышит: она уже подошла к двоим сидящим за конторкой полицейским.

— Я хочу увидеть дочь.

Тот, что постарше, Игнасио, прочищает горло. По опыту Мартина знает, что он грубоватый, но справедливый. Но он, похоже, растерян и толком не знает, как быть с девочкой-подростком, которая застрелила брата.

— Не знаю, разрешено ли это, миссис Шихан.

— Разрешено, конечно, – отрезает Мартина. – Норе тринадцать.

— Шериф сказала, что съездит принять душ и вернется. Решает она.

— Моя дочь не должна сидеть в камере. – Голос у Энджи дрожит, и она оглядывается на Дэвида, ища поддержки. Он сжимает ее ладонь, но молчит, возможно боясь, что его голос тоже дрогнет и выдаст, что он и сам не знает, где должна находиться его дочь.

— Больше ее сажать некуда. У нас нет другого охраняемого места для ребенка, который… – Игнасио запинается и замолкает. Ему, кажется, не хочется договаривать фразу вслух.