Книга Покаяние, страница 46 – Кристин Коваль

Нико терпеть не мог охотиться. Энджи тоже. Нора же почему-то полюбила.

Имеет ли это значение?

По пути домой Энджи по привычке заезжает к Ливии. Ее мать в постели. Она уже теряет ориентацию, а глаза у нее закатываются, и Энджи не пересаживает ее в кресло-каталку и не убавляет громкость телевизора, чтобы с ней поговорить. У нее нет сил снова быть единственной участницей беседы, да и мать уже закрыла глаза. Энджи не обращала внимания на частые письма врача о том, что состояние Ливии ухудшается: ей казалось, что таким образом персонал скорее старается прикрыть свой зад, чем указать на реальную проблему, но теперь она понимает их настойчивость. Даже через одеяло видно, что Ливия сильно похудела, прямо как Нора, но в случае Ливии это обычное течение болезни – на последних стадиях Альцгеймера происходит потеря глотательного рефлекса. Последние стадии жизни ее матери. Врач говорит, что Энджи стоит подумать о зонде для питания.

Энджи откидывается в кресле и закрывает глаза. Непонятно, как можно решиться жить в таком состоянии и дальше, но ей полагается рассуждать с точки зрения Ливии, потому что это ей доверено представлять интересы матери. Закон обязывает Энджи следовать ее пожеланиям. Вопрос в том, чего она бы пожелала. Они ни разу это не обсуждали, потому что Ливия не хотела говорить о смерти. Однажды она просто протянула Энджи копию своего завещания и доверенность на представление ее интересов и приказала хранить в надежном месте. Когда Ливию пришлось поселить в пансионат для больных Альцгеймером, Энджи воспользовалась доверенностью, чтобы закрыть ресторан «У Делука», здание сдать в аренду пивоварне, а вырученные деньги пустить на оплату пансионата. Ливии бы не понравилось, что ресторан закрылся, но Энджи понимала, что так будет правильно, потому что иначе они не могли бы позволить себе отправить Ливию в пансионат.

На этот раз у Энджи не было такой уверенности. Ливия – ревностная католичка (по крайней мере, была), противница абортов, самоубийств и эвтаназии, но речь ведь не об эвтаназии. Как католическое вероучение смотрит на зонд для питания? Сложно сказать, и Энджи поневоле задается вопросом, понимает ли ее мать, что такое последняя стадия Альцгеймера. В этом неподвижном теле под одеялом больше нет человека. Человека, который жил жизнью Ливии, больше не существует. Тело, лежащее на кровати, не живет.

«Мне нужно подумать», – набирает она в телефоне, забыв поблагодарить врача и подписаться. Если дождь, то ливень. Она слышала эту поговорку тысячу раз. Но это уже не просто проливной дождь. Слишком долго она разрывалась между заботой о Ливии и заботой о Нико и была вынуждена принимать решения, которые не должна принимать ни одна дочь и ни одна мать. Нико мертв. Ливия почти мертва. Нора в тюрьме. Это настоящий поток дерьма, которое падает с неба, поток такой сокрушительной силы и так омерзительно пахнущий, что ей этого не вынести. Никому не вынести.

Энджи встает и уходит, так и не поговорив с матерью, не намазав ей руки кремом и даже не прикоснувшись к ее лбу, не сказав администратору ни «спасибо», ни «спокойной ночи» и второй раз за день не закрыв за собой дверь.

* * *

Нико одиннадцать, Норе десять.

Нико упал с велосипеда. Вместе с компанией детей, среди которых была и Нора, он катался по Главной улице и попробовал поехать на заднем колесе. Что-то пошло не так, и он упал, полностью ободрав одну руку: Нико утверждал, что наехал на жестянку из-под газировки и потерял равновесие, но Энджи заподозрила, что он просто не хочет признаваться, что не умеет так ездить. Нора притащила его домой, чтобы заклеить рану пластырем, но Энджи с первого взгляда поняла, что пластырем тут не обойдешься: нужна мазь с антибиотиками и марля. Она усадила Нико за кухонный стол и начала обрабатывать кровоточащую кожу.