Книга Покаяние, страница 97 – Кристин Коваль

Первое время дополнительное питание, поступавшее к Ливии по трубке, придавало ей достаточно сил, чтобы снова садиться, наблюдать в окно за белками и птицами и время от времени отвечать на вопросы Энджи и мычать в такт любимым ариям. Но в конце концов эта искусственная подпитка перестала давать энергию, потому что жизнь Ливии просто-напросто подошла к концу. К февралю Ливия уже совсем не разговаривала с Энджи, но не потому, что сердилась на нее, а потому, что не могла больше говорить, разве что иногда повторяла за дочерью случайные слова или что-то бормотала. Она стала забывать даже итальянский, хотя для Энджи это облегчение, потому что можно больше не брать с собой словарь. Теперь, входя к матери, Энджи получает максимум улыбку.

Сегодня хороший день – один из тех, когда Ливия улыбается. Сейчас рано, только семь утра, но это лучшее время, чтобы ее навестить, потому что режим сна у Ливии совсем поменялся; она засыпает во второй половине дня и просыпается посреди ночи. К полудню, а иногда и раньше, она затухает. Ее лежащие на коленях руки перебирают бусины на четках, а губы чуть шевелятся, открываясь и закрываясь, но не произносят никаких слов: физиологически Ливия молится так же инстинктивно, как дышит. Когда Энджи была маленькой, после исповеди отец Лопес обычно велел ей три раза молиться по четкам в качестве покаяния, но с тех пор, как Энджи уехала в колледж, она не молилась ни разу. Ей непонятна слепая вера матери в свои четки и то, как она всю жизнь цепляется за них. Ливия как-то сказала, что молитва по четкам – это по большому счету медитация, но она продолжает прибегать к ним даже тогда, когда разум покинул тело, и Энджи невольно думает: может, это нечто большее – вечное покаяние, которого Ливия требует сама от себя.

— Buon giorno, mama, – говорит Энджи. Дальше говорить по-итальянски она не будет, это слишком сложно, но, как знать, вдруг Ливия поняла. Может, ей приятно слышать приветствие на родном языке. – Я тебе цветы принесла.

Энджи достает из целлофанового пакета с логотипом «Беас маркет» нарциссы и ставит в вазочку. Они слишком высокие, и Энджи достает их, подрезает стебли на пару сантиметров и засовывает обратно. Здесь желтые лепестки всегда быстро вянут, как будто чувствуют, что сюда живое отправляется умирать, но небольшие цветовые пятна оживляют комнату.

— Nu-nu-nu-nu-nulla, – бормочет Ливия. – La-la-la.

Nulla – по-итальянски «ничего». Энджи гадает, действительно ли мать хотела сказать это слово или же это просто звуки. И Джулиан, и Мартина спрашивали, как здоровье Ливии, и Энджи сказала им правду: Ливия перестала быть Ливией. Неясно, почему они спрашивали: потому что хотят ее навестить или потому что до сих пор ее боятся. Видимо, они никогда не сталкивались с Альцгеймером, потому что это скорее Ливия их испугается. Она или не узнает их, или поймет, что знает их, но не любит, но не вспомнит почему.

Энджи нажимает кнопку на роботизированной кровати, чтобы поднять спинку (Ливия уже не может садиться сама, не может даже держать голову), и ставит вазу на прикроватный столик. Нора просила бабушкину фотографию, и Энджи хочется, чтобы Ливия выглядела на ней как можно обычнее, а комната – как можно уютнее. Нора очень расстроится, если узнает, что Ливия так сильно сдала, что деменция отняла у нее так много.