Книга Страшилище, страница 74 – Марьяна Брай

Я подошла и обняла его за плечи.

Есть там одна…– замялся он смущённо. – Кровь с молоком! Полная, быстрая, как лошадь, хохотушка, вся в веснушках…

— И молодая? – удивилась я. Хохотушка, вся в веснушках никак не представлялась мне его ровесницей.

Дядюшка словно помолодел, рассказывая о своей избраннице. А я думала о том, как удивительна жизнь. Кто бы мог подумать, что в нём проснётся такой пылкий Купидон.

— Вот пытаюсь писать о ней, а выходит не очень чтобы хорошо, – вздыхал он глубоко. Глаза подёрнуты поволокой, кулак подпирает голову. И правда, лука со стрелами не хватает, а так – чистый Бог Любви.

— Ну, давай, может, вместе сообразим? – предложила я, присматриваясь к саду соседей. Важно было не пропустить, когда они выйдут на прогулку.

— О, дева, ангел мой прекрасный!

Твой стан как тополь… нет, как дуб…

И взор твой чистый и опасный,

И носик словно… словно…

— Суп, – добавила я.

— Прекрати. Это поэзия, а не каша.

— А у нас не каша. У нас с тобой суп! Суп – он тёплый, приятный… И опасный тоже, коли прокиснет, – меня понесло, как, впрочем, и дядюшку. Он уже схватился за живот, сипло, как пёс в мультфильме, побулькивая, хохотал. – Как звать-то счастливицу?

— Азалия! – вдруг выпалил он.

— Кто? – переспросила я.

— Я велел ей зваться Азалия. Так-то она Серафима Митревна. Но какие стихи про Серафиму Митревну напишешь? А вот Азалия! – взгляд его опять излучал пафос.

Я закусила губу, сдерживая новый приступ смеха. Бедная Серафима!

Заслышав голоса в соседском саду, я, как охотничья собака, вся превратилась в слух. Дождавшись, когда голосок Маши отделится от общего смеха, уведомила родственника о том, что должна проведать подругу.

— Только гляди, ливанёт сегодня шибко, – не поднимая головы от своего «нетленки», сообщил он.

— Ого! Это ты откуда знаешь? – удивилась я.

— Парило весь день. Куда воде с неба деться? Только на землю если.

«Или в твою писанину» – подумала я.

— Спасибо, дядюшка! Вы тут тоже смотрите, не намокните, если чего.

— А я на веранду пошел. Всё, муза моя после «супа» твоего испарилась, аки туман по утру.

— Ничего, уверена, утром застану вас в хорошем настроении и с новыми рифмами, – попробовала я успокоить влюбленного пиита и медленно, будто прогуливаясь, пошла в сторону соседей. Не зря ведь Маша пришла тайком. Мамашка явно переживает, что я на ее состояние плохо влияю.

Пришлось наклониться и пробираться вдоль кустов, чтобы миновать участок, где из беседки доносились голоса Анны Павловны с сёстрами. Мой путь лежал дальше, к пяти дубам, между которыми каждое лето Строговы развешивают гамаки, как объяснила Маша.

Заблудиться и пройти мимо было невозможно: деревья, высаженные кругом, и правда образовывали что-то вроде лобного места. Между ними висела гамаки, но не такие, чтобы лежать, а сидячие. Емкие, плотные, в некоторых были уложены матрасы.

Вскоре знакомый скрип ходунков возвестил о приближении Машеньки. Я помогла подруге устроиться в гамаке, и она с наслаждением вдохнула вечерний воздух:

— Как же хорошо дома по вечерам… Словно весь мир замирает.

— Похоже, скоро начнётся дождь, – заметила я, поёживаясь. Тело привыкло к жаре, и сейчас отчетливо чувствовались прохладные потоки.

— Дай-то Бог! Папенька извёлся весь из-за полей. Боится, не случились бы пожары от этакой жары. Покосы бы скорее уже, – Машенька поправила платье.