Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 72 – Юлий Люцифер

Я медленно убрала руку.

— Наверх, — сказала я. — Пока ваш дом не решил, что ужин был недостаточно насыщенным.

Он выпрямился.

— Вы и это тоже собираетесь перевести в рабочий режим?

Я встала.

— Нет. Просто откладываю катастрофу на более удобное время.

И, выходя из столовой, я уже знала две вещи.

Первое: за этим ужином я действительно увидела, кто и как кормился его слабостью.

Второе: после этого поцелуя наш брак стал опаснее не только для дома.

Для нас тоже.

После поцелуя дорога обратно в восточное крыло показалась мне длиннее, чем весь этот дом вместе с его башнями, галереями и родовыми портретами. Не потому, что я вдруг разучилась ходить. И не потому, что Рейнар стал тяжелее опираться на собственное тело. Хотя и это тоже. Просто иногда одна ошибка меняет геометрию пространства сильнее любого ремонта.

Мы шли молча.

Я — слишком собранно для женщины, которую только что поцеловали так, будто мужчина не придумал способа хуже сказать «ты была рядом».

Он — слишком прямо для человека, у которого после ужина дрожали пальцы и гудела голова.

В другой жизни я, может быть, позволила бы себе разложить по полкам, что именно произошло за тем столом и почему меня так взбесило, что это произошло именно сейчас. В этой — просто считала шаги, следила, как он переносит вес на правую ногу, и отмечала, что к вечеру плечи у него снова начали каменеть от усталости.

Очень романтично.

— Если вы будете смотреть на меня так сосредоточенно, — сказал он, не поворачивая головы, — я решу, что поцелуй вы оценили как клиническое осложнение.

— Пока как фактор, мешающий дисциплине наблюдения.

— Какая трагедия.

— Не переоценивайте себя.

— Уже поздно.

Я едва не усмехнулась. Едва.

Потому что в этом был весь он: даже после такого вечера, после архива, ужина, приказов, теток, бумаг и почти обрушившегося на нас дома он находил силы говорить так, будто не я только что целовала в ответ, а он проводил неприятный, но вполне управляемый эксперимент.

Ненавижу мужчин, которые умеют собирать себя так быстро.

И, кажется, именно поэтому мне от них хуже всего.

Когда мы наконец вошли в спальню, я сразу поняла, что здесь кто-то был.

Не по открытому ящику. Не по украденной папке. Они уже научились осторожности. Просто запах в комнате изменился. Едва-едва. Не лекарство. Не цветы. Что-то другое: чужой холодный парфюм и след влажной кожи перчаток, которыми трогали вещи, стараясь не оставлять ничего своего.

Я замерла на пороге.

— Что? — спросил Рейнар.

— Здесь были.

Он мгновенно собрался. Вся усталость не исчезла, конечно. Но ушла на второй план, как у хищника, который даже раненым все равно первым слышит движение в темноте.

— Уверены?

— Да.

Я прошла к столу. Бумаги лежали на месте. Коробка с уликами тоже. Кровать выглядела нетронутой. Но на спинке кресла висел мой платок — на ладонь дальше, чем я его оставляла. И на краю шкафа темнел почти незаметный отпечаток влаги. Кто-то вошел, осмотрелся, ничего не взял и ушел слишком быстро, чтобы успеть придумать хорошую ложь на случай встречи.

— Мира, — сказала я громче.

Дверь смежной комнаты открылась сразу. Она появилась так быстро, будто стояла там весь вечер на одной нервной молитве.

— Госпожа?