Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 82 – Юлий Люцифер

— Да, госпожа.

Когда она исчезла, я опустилась обратно на стул и только тогда позволила себе задать главный вопрос:

— Кто мог прислать людей в сад?

Рейнар откинул голову на спинку кровати.

— Любой, кому стало ясно, что вас уже не купить мелкими уступками и не запугать семейным тоном.

— Это ответ человека, который слишком долго жил среди ядовитых родственников. Мне нужен ответ хозяина дома.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Тогда слушайте. Есть три группы. Первая — дом. Тетка, Орин, Селеста, слуги, которых прикармливали годами. Вторая — управляющие внешними землями и доходами, те, кто хорошо жил на моем «состоянии». Третья — род Ардейров.

— Кто это?

— Семья моей матери. Они много лет вежливо ждут, когда Валтеры окончательно ослабнут и можно будет закрепить часть земель через старые брачные договоры и долговые права.

Я замерла.

— А вот это уже интересно.

— Не для меня.

— Для меня — очень. Потому что человека ночью с ценой за мое молчание мог прислать не только тот, кто живет под этой крышей. Это уже уровень людей, которым нужны не ваши комнаты и чашки, а ваши подписи и титулы.

— Да.

— И, если я правильно понимаю, ваша «болезнь» в таком случае выгодна не просто как семейная трагедия. Она выгодна как управляемое политическое состояние.

Он мрачно усмехнулся.

— Вы удивительно быстро учитесь любить аристократию.

— Нет. Я просто быстро распознаю гниль, если она дороже упакована.

Я замолчала, складывая в голове то, что уже знала. Дом травил его не потому, что кто-то из родственников вдруг оказался особенно злым. Не только поэтому. Его держали в слабости, потому что слабый, но официальный хозяин удобен всем. Марвен — для внутренней власти. Орин — для контроля и доступа. Селеста — для зависшего будущего, в котором она рядом с титулом, но без необходимости делить его с полноценным живым мужчиной. Внешние семьи — для мягкого захвата через долги, договоры, управления, пока хозяин не способен встать и пересчитать, кто и сколько откусил.

И именно это было самым страшным.

Не болезнь.

Причина, по которой ему не давали выздороветь.

— Вы поняли, да? — спросил он тихо.

Я подняла на него взгляд.

— Да.

— Скажите.

— Что именно?

— Всю мерзость. Целиком. Так, как вы умеете.

Я несколько секунд смотрела на него молча. Потом сказала:

— Вас не лечили не потому, что не могли. Вас не лечили потому, что здоровый Рейнар Валтер неудобен слишком многим. Ваше полуживое состояние стало не следствием чужой растерянности, а рабочим компромиссом между несколькими интересами. Пока вы были слабы, но официально живы, все вокруг могли брать от вас то, что им нужно: власть, подписи, доступ к земле, время, будущие брачные расклады. Вы были не больным человеком. Вы были режимом.

Он закрыл глаза.

— Да.

— И если бы вы окончательно умирали, это было бы даже менее выгодно, чем держать вас между жизнью и креслом.

— Да.

— Значит, все эти настои, уколы, цветы, ночные визиты и уговоры для меня были не просто про то, чтобы вы не встали. Это было про сохранение системы, где вы нужны именно таким.

— Да.

Каждое это «да» звучало не как согласие, а как удар по чему-то давно натянутому внутри него. И по мне тоже.

Я встала и подошла к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. В мокром дворе двигались люди, над которыми сейчас висело целое хозяйство из лжи, испуга и новых приказов. И все это вдруг показалось мне мелким. Потому что теперь я видела масштаб. Не семья. Не дом. Конструкция.