Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 84 – Юлий Люцифер

Он выдохнул почти со смехом, потом тут же скривился, потому что смех отозвался в ушибленном боку.

— Какая вы все-таки невозможная.

— Да. Но вы пока терпите.

— Не потому, что у меня много выбора.

— А вот тут уже неправда.

Я поднялась, чтобы поменять холодную ткань у него на боку, и только тогда услышала за дверью шаги. Медленные. Осторожные. Чужие.

Мы оба замолчали.

— Мира? — спросила я громче.

— Это я, госпожа, — тут же отозвалась она. — И Тальвер. Он говорит, это срочно.

— Пусть войдет.

Управляющий вошел с лицом человека, который очень бы хотел сообщить новость и тут же исчезнуть с планеты.

— Милорд. Миледи. Пришла записка.

— От кого? — спросил Рейнар.

— Без подписи. Но с печатью Ардейров.

Я вытянула руку.

Тальвер отдал мне сложенный лист. На дорогой бумаге было всего две строки:

«Если лорд намерен внезапно выздоравливать, завтра ему стоит вспомнить, кому именно он обязан своей отсроченной жизнью. Некоторые долги не списывают даже для почти мертвых».

Я перечитала дважды. Потом медленно подняла глаза.

— Вот и внешняя часть схемы заговорила.

Рейнар протянул руку за листом. Когда дочитал, лицо у него не изменилось. Но я уже умела видеть, когда под этой внешней неподвижностью начинает ходить по кругу не страх, а очень старый, очень неприятный гнев.

— Вы знаете, о каком долге речь? — спросила я.

Он молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Кажется, да.

— Расскажете?

— Не сейчас.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно едкое, но осеклась.

Потому что увидела: это не уход. Не мужское привычное замыкание. Это тот тип знания, который человек сначала должен удержать внутри, чтобы самому не провалиться под его вес. Значит, Ардейры били не просто в деньги. Они били во что-то старое. Личное. Возможно, совсем не про земли.

Тальвер стоял у двери тихо, как очень уставшая совесть.

— Что еще? — спросила я.

— После событий в саду часть охраны сменила посты. По моему приказу — люди из дальнего крыла. Но… леди Марвен требует, чтобы завтра к полудню все семейные бумаги снова были у нее для пересмотра.

— Нет, — сказал Рейнар.

Тихо. Но так, что Тальвер сразу кивнул.

— Да, милорд.

— И передайте всем, — добавил он, — что с этого вечера ни одна бумага, связанная с моей болезнью, с Элизой или с внешними долгами, не выходит из восточного крыла без моего разрешения.

— Да, милорд.

Когда управляющий вышел, в комнате осталось только дыхание дождя за окнами и то новое, тяжелое понимание, которое уже нельзя было загнать обратно под кружево семейных формулировок.

Я медленно села.

— Значит, помимо всего прочего, вас еще держали на поводке каким-то старым долгом.

— Похоже.

— И вы теперь понимаете, почему я не собираюсь останавливаться?

Он посмотрел на меня долго.

— Да.

— Хорошо.

— Но вы тоже должны понять кое-что.

— Что?

Он помолчал. Потом сказал:

— После сегодняшнего дня они перестанут считать вас помехой при моем выздоровлении. Они начнут считать вас частью самого выздоровления.

Я уже понимала это. Но слышать вслух оказалось неприятнее.

— И?

— А значит, бить будут уже не просто по вам. Они будут бить так, чтобы через вас снова сломать меня.

Вот так.

Наконец формулировка легла точно.

Я не ответила сразу.

Потому что именно это и было настоящим ужасом всего происходящего. Не только то, что нас пытались ломать по отдельности, а то, что теперь мы начали становиться точками давления друг на друга.