Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 105 – Ольга ХЕ

— Табличку, — напомнил Эмиль.

Я вывела мелом на внутренней раме стеклянной двери, крупно, так, чтобы видели все: «В оранжерее не лгут». Рядом — маленький завиток света, который не видят глаза, но читают листья.

Потом — «проводка» для Т‑Рез‑01. Низкие, едва заметные пульверизаторы врезали вдоль поручней, под перилами, на металлические уголки, на петли окон — «дождь» не в воздух, — на вещь. Мешочки «пылей» — в «карманах»: за наличником, в выдвижной планке прилавка, в тайной нише под ступенью. «Сухой ноль» мы сделали привычным жестом: крошка тимьяна в маленьком фарфоровом блюдце на краю — достаточно, чтобы любой из своих понял, как отличить «стеклянный» от «текучего».

Оранжерею подняли в последнюю очередь. Мы сдвинули стеклянные створки, как брови, укладывая их «на звук». В центр поставили серебряный папоротник — он там и должен был стоять: в вершине купола, где на него смотрит луна. Мандрагора ворчала, пока её перетаскивали — «вы меня ещё на колокол повесьте» — и тут же притихла, едва в горшке шуршнул знакомый «ноль». Я положила в чашу лунной воды две монетки — семена — и позвала:

— Блик.

Воздух ответил не светом — состоянием. Тень от решётки на крыше дрогнула, как если бы её поправили невидимыми пальцами. На поверхности воды появился тонкий «блик» — не круг, а маленькая стрелка, указывающая на север.

— Договариваемся, — сказала я. — Дом — новый. Граница — старая. Правило — прежнее: никакой лжи. Плата — лунные семена — поворот луны. Добавлю — хлеб и соль на рассвете в первое воскресенье — дом любит простую еду. И — просьба: не путай гостей, если они идут к травам с правдой, и путай — если с ножом. И — да — не люби колокольчиков. Я их уберу.

Блик скользнул светом, как кот — боком. Краем вода коснулась края чаши — «да». А потом — каприз: ветерок внутри купола на секунду распахнул одну створку, хотя снаружи ветра не было. «Ещё одно правило», — прочитала я. — «Не срезать зелень ночью». Согласна.

— Опять завёл свои порядки, — проворчала мандрагора. — Ему хлеб — а мне что?

— Тебе — новый горшок, — ответила я. — Тяжёлый, не трескается. И место, где никто не лжёт.

— Пойдёт, — признала она, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и луну.

Внизу, в лавке, Эмиль приколачивал к стойке табличку: «Мастер Эмиль П., учёт и рецептурная часть». К халату у него — не по моей прихоти, по его — прикрепили кожаный фартук, карманы с карандашами и линейками. Он взял на себя «штат» официально: договор с печатью Арканума и отдела; оклад; право подписи в «паспорт набора»; ответственность за «зелёную/синюю/жёлтую» доску. Он принёс в дом свой порядок — не чёрствый, живой.

— Приём до одиннадцати — по подписчикам, — объявлял он, записывая мелом изящным почерком. — С одиннадцати — «синий» — диагностика. С трёх — «жёлтый» — Л. Протокол «дыхание» — листки у прилавка. «Сухой ноль» — на выезде — тренировку по субботам.

Он нашёл двух учеников — не «прислугу», судьбы. Парень из «Пруффа», тот самый Ганс Леманн, пришёл «через себя» — «ваш трюк с дыханием бесит, но я хочу уметь, а не спорить», — и девчонка из красильни, не Тесс, другая — тихая, якорь в руках — умела вязать «вязь» ровно, как ритм. Эмиль держал их мягко, но твёрдо. Теперь у меня была не просто «первой линией» — команда.

«Тени» поставили свой стол напротив — без вывески, со скамейкой и термосом. Февер растянул схемы на подоконнике: каналы «Голоса», маршруты обхода, точки «дождя». Де Винтер пришёл не рано и не поздно — ровно тогда, когда дом уже стоял на своих ногах. Он посмотрел на оранжерею на крыше, стянул пальцами воротник — как человек, которому трудно признаться, что красиво, — и сказал: