Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 106 – Ольга ХЕ

— Высоко. Но — правильно.

— Вы — подниметесь? — спросила я.

Он поднялся. На верхней площадке, где стекло не гудит, а говорит, он остановился как в храме. Не для молитвы — для молчания. Блик, капризный смотритель, в этот день был великодушен — не стал устраивать «шалостей». Только слегка качнул светом в чаше — «вижу».

— Слишком много стекла, — заметил он для порядка. — Слишком много неба.

— Для нас — в самый раз, — ответила я. — Здесь слышно, как город дышит.

— И как кто-то — внизу — шиворотом водит, — тихо добавил он, глядя в сторону Собора и домов с гербами.

— Бумага, — сказала я. — Помните.

— Помню, — кивнул он. — И — «нить».

Он вытянул тонкую медную жилку из кармана и намотал себе на палец — как обещание. Потом снял и повесил на маленький крючок у таблички «не лгут» — как знак: «я вижу вашу границу».

И всё же настоящий момент «дом, который построила Лу» случился не со «своими». На третий день пришла семья.

Не «вся». Не делегация. Мать — леди Августа фон Эльбринг — одна. Без герба на карете, без камеристок. В простом сером плаще, волосы убраны — ровно, как буквы в «правильном» письме. Она остановилась у двери, прочитала «В оранжерее не лгут», взяла себя за запястье, как когда я была ребёнком и убегала в сад, и подняла глаза на меня.

— Можно? — спросила она — не к дому — ко мне.

— Можно, — сказала я. — Но… — я кивнула на табличку.

— Да, — кивнула она. И вошла.

Мы не пошли в прилавочную. Мы сразу поднялись в оранжерею. Здесь нельзя прятаться. Здесь «не лгут».

— У тебя красиво, — сказала она не фразой из светского набора, а как человек, который умеет видеть работу. — И — высоко. Я… — она на секунду замялась, и я увидела, что ей непривычно искать слова без ножен, — пришла не спорить. И не приказывать. И — не оправдываться. Я пришла… — она поджала губы, — предложить перемирие.

Слово лёгло, как на царапину — не мазь, но вода. Я молчала. Здесь «не лгут».

— Дом Ключа, — сказала она, глядя в сторону, где за зелёными крышами встает башня с гербом, — говорил от лица семьи. Он — не семья. Мы… — она выдохнула, — не дали ему моего голоса. Твоего — тем более. Теперь они… отступят. Не из страха. Из расчёта. Мы — не идиоты. Город смотрит. И — да — я видела, как ты стояла на площади. И как… — она глотнула, — этот господин — вставал стеной. И я… — она сжала пальцы сильнее, чем нужно, и суставы побелели, — благодарна.

— Здесь «не лгут», — мягко напомнила я ей, потому что ей было трудно.

— Я — горжусь, — сказала она наконец. Слово было маленьким, но несоразмерно тяжёлым для её языка. — Не как леди. Как… — пауза, — женщина. И как мать — тоже. Мы… — она сняла с запястья тонкий кожаный браслет с крошечной металлической петлёй, нескладной маленькой буквой, — делали некоторые вещи неправильно. Это — не извинение. Это — как есть. Я не могу переписать то, что было. Я могу — не мешать. И — вернуть тебе то, что должно было быть твоим, — она достала из плаща небольшой кожаный футляр. Внутри — старый медный котёл — не новый, натёртый до блеска, а наш семейный, в котором моя бабка отваривала ладанник и розмарин. На боку — едва видная гравировка «Э. Э.» — Элара Эльбринг. — Без денег. Без узелков. Возьми. Или отвергни. Я — не навязываю.

Я взяла котёл — не как долг, как инструмент. Он был тяжёлым, как память, и тёплым от её рук.