Книга 48 минут. Пепел, страница 100 – Виктория Побединская

— Ладно, ладно, – защищаясь, отвечает он, разрывая зубами упаковку с бинтами, – на тройку. – Я кидаю на него гневный взгляд. – С половиной.

Заставляя себя расслабиться, я медленно выдыхаю. Все внутри горит и колет. Тело до сих пор бьет мелкой дрожью, уже не ясно от чего: боли ли, холода или осознания того, насколько близко к смерти я находилась в этот раз.

— Зачем ты туда полезла? – продолжая возиться с раной, ругается Ник. Придерживая прохладными пальцами кожу, аккуратно промокает кровь, чтобы наложить пластырную стяжку.

— Но обошлось же, – все еще не отойдя от шока, шепчу я.

Видимо, зря. Закрепив последний отрезок липкой ленты, Ник поднимается на ноги, принимается собирать с пола раскиданную одежду.

— Ты должна была уходить, как я сказал! – Его голос становится громче, с отчётливым раздражением. – Не ты решаешь! Здесь я принимаю решения!

Вот теперь он на самом деле меня отчитывает.

— Я несу ответственность за всех. Нельзя, чтобы каждый делал то, что ему вздумается, черт побери!

Он резко разворачивается, протягивая мне порванную кофту, а потом вдруг замирает, и только сейчас я понимаю, что беззвучно плачу. Не просто роняю одинокие слезы – рыдаю взахлеб от ужаса и досады.

«Я не смогла бы молча стоять в стороне. Я же обещала, что больше тебя не оставлю».

Сил на то, чтобы вытолкнуть из себя хоть слово, нет. Невысказанные фразы застревают в горле. Не придумав ничего лучше, я встаю и подаюсь вперед, утыкаясь лбом в его плечо. Ник замирает. А потом я чувствую прикосновение. Руки, бережно прижимающие меня к себе. И облегченный выдох.

— Ну что за глупое создание, – шепчет он. Потом съезжает спиной по лакированной деревянной стенке на пол, и я опускаюсь вместе с ним, все еще крепко цепляясь за черную рубашку. Мокрые пряди волос холодят шею и голые плечи. Капли мягко стекают с их кончиков, оставляя на одежде Ника пятна. Он держит меня на коленях, словно маленького ребенка, позволяя выплакать всю боль у него на груди. Мне стыдно, что я оказалась слабой и от простой царапины подняла такую панику. Но он не упрекает меня. Молча стирает с лица слезы. Его касания наполнены неловкостью, но даже этих мимолетных жестов хватает, чтобы боль начала утекать вместе с дождем, освобождая место для бьющейся в груди нежности. Так, что я неосознанно придвигаюсь ближе, вдыхая запах его кожи, подставляя щеку под ласкающую руку, словно пес, нашедший давно потерянного хозяина.

— Ну ты что, прекращай, Морковь, – просит Ник. – Чем больше тебя жалеешь, тем сильнее ты плачешь. Ну Морковка…

Я всхлипываю.

— Опять ты за свое. Чтоб ты знал: я ненавижу, терпеть не могу, когда ты называешь меня этими дурацкими прозвищами.

Ник застывает на секунду, словно громом пораженный. Не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что в даннную минуту написано на его лице: растерянность и, может, недоумение.

— Прости, – беспомощно произносит он и опускает руку. Кажется, будто даже плечи его поникают. – Я никогда не хотел обидеть, правда.

Сквозь мокрую пелену ресниц я смотрю на его ладонь, одиноко сжавшуюся в кулак. Вряд ли он сам догадывается об истинных причинах моей просьбы – ведь всё, о чем этого парня ни попросишь, он делает намеренно наоборот. Поэтому я ласково сжимаю его пальцы и едва слышно отвечаю: