Книга Зеленая ведьма: Сад для дракона, страница 70 – Аурелия Шедоу

Она сидела за письменным столом из чёрного эбена, одетая в траурное платье цвета воронова крыла, без единого украшения. Перед ней лежали десятки листов тончайшего пергамента с гербом дома Монтфорт. В её руке было не магическое перо, а простое, стальное, с острым, как бритва, кончиком.

Она писала. Не тайные доносы, не шифрованные письма. Открытые, гневные, полные яда и высокомерия послания. Каждое — вассалам дома, всем, кто когда-либо выказывал ей поддержку или тайно симпатизировал.

«…и потому, видя, как древнейшие святыни попираются, а кровь драконов разбавляется чуждыми чарами под предлогом лжепророчеств, я, Солария из рода Валеронов, супруга Ториана, мать наследника, объявляю предстоящий так называемый «Ритуал Признания» — профанацией. Позорной игрой, оскверняющей память предков…»

Каждое слово выводилось с безупречным каллиграфическим изяществом и ледяной яростью. Она не призывала к открытому мятежу. Она сеяла семена. Сомнение. Отвращение. Идею о том, что истинная законность и чистота крови теперь воплощены только в ней, отвергнутой и затворённой. Она создавала знамя, под которое могли бы собраться все недовольные, все консерваторы, все те, кого пугала Флорен и её чуждые методы.

«…я не явлюсь на этот фарс. Моя душа не примет участия в надругательстве над тем, что свято. Пусть мой отказ будет знаком для тех, у кого ещё остались глаза, чтобы видеть, и честь, чтобы чувствовать. Я остаюсь последней хранительницей истинной крови Монтфортов. И пока я жива, надежда на очищение не умерла».

Она ставила свою личную печать — не герб мужа, а свой девичий, с теми самыми скрещёнными кинжалами. Каждое письмо складывалось, запечатывалось чёрным воском и ложилось в стопку. Это был не просто жест обиженной женщины. Это была декларация войны. Холодной, тихой, но войны. Она отрекалась от сына, от его выбора, от будущего, которое он строил. И в этом отречении окончательно, бесповоротно становилась не просто интриганкой, а знаменосцем враждебной фракции внутри самого королевства.

Флорен

Вечером, когда я рассказала Каэльгорну о визите его отца, он долго молчал, глядя в огонь в камине. На его лице не было радости. Была глубокая, тяжёлая задумчивость.

— Значит, он дал своё благословение, — наконец произнёс он. — Молча. Как и всё, что он делает всерьёз.

А потом пришёл Лираэндор, бледный, с одним из тех самых чёрных писем в руках. Он молча положил его на стол. Мы прочли. Воздух в комнате вымер. Благодать и умиротворение от слов Ториана испарились, сменившись холодным предчувствием бури.

Каэльгорн скомкал пергамент в мощной ладони, и на мгновение в воздухе запахло дымом.

— Так она выбрала свой путь, — сказал он с ледяным спокойствием, в котором бушевала ярость. — Отлично. Теперь мы знаем, где проходит линия фронта. И она проходит не только у границ с горлумнами.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не только гнев, но и обречённую решимость. Ритуал Признания из акта глубоко личного выбора теперь становился и политическим действием — вызовом, брошенным в лицо всем сторонникам его матери. Нашим шагом навстречу будущему, которое одни благословляли молча, а другие готовы были сжечь дотла.

Битва за Сердце Пиков была выиграна. Но война за душу королевства, за право самим определять свою судьбу, только начиналась. И на этот раз враг был не в чужих пещерах. Он был дома.