Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 42 – Юлий Люцифер

— Я, кажется, велел не подпускать ее сюда одну, — сказал он.

Сказано было не громко. Но в голосе уже не осталось ничего из той сдержанной серой зоны, где он еще недавно балансировал между удобством и виной. Сейчас это было прямое мужское предупреждение.

Варден усмехнулся.

— А я, кажется, только что спасал тебя от того, чтобы жена опять не довела себя до обморока в комнате, куда ей не следовало бы соваться.

— Вон, — сказал Рэйвен.

— Ты не можешь…

— Вон.

И вот теперь я увидела, как Варден действительно отступает.

Не сразу.

С усилием.

Но отступает. Значит, власть в этом доме распределена не так, как мне казалось вначале. Да, Эвелин умеет управлять нитями. Да, лекарь подчиняется кому-то еще. Да, Варден чувствует себя здесь слишком уверенно. Но когда Рэйвен перестает колебаться, даже они вынуждены учитывать это.

Варден бросил на меня последний взгляд.

Странный. Почти предупреждающий.

— Не всякая правда спасает, миледи, — сказал он.

— Но всякая ложь рано или поздно начинает пахнуть, — ответила я.

Он вышел.

Слуги — следом.

Дверь закрылась.

Мы остались втроем: я, Рэйвен, Нисса.

Рэйвен перевел взгляд на служанку.

— Оставь нас.

Нисса метнулась прочь. Теперь это происходило уже почти привычно: каждый раз, когда между мной и кем-то из Арденов начинался настоящий разговор, лишних свидетелей убирали прежде, чем успевали остаться следы не только слов, но и выражений лиц.

— Ты с ума сошла? — спросил он, как только дверь закрылась.

Я едва не рассмеялась.

Именно это после всего? После ядов, дозировок, старых комнат, письма и братца с угрозами? Конечно. Самая удобная мужская реакция на женщину, которая дошла туда, куда ей нельзя, — объявить ее безумной хотя бы на секунду.

— Очень оригинально, — сказала я. — В этом доме вы все слишком любите это слово.

Он сделал шаг ко мне.

И вот это было новым. Не холодным. Не отстраненным. Резким, живым, почти злым.

— Я не шучу, Мирен. Если бы я опоздал на пару минут, Варден уже вывернул бы здесь все вверх дном, а тебя унесли бы обратно наверх в таком виде, что потом хоть неделю объявляли бы не способной различать стены и людей.

Я молчала.

Потому что знала: он прав. И ненавидела себя за это знание.

— Почему вы так долго молчали? — спросила я.

Он закрыл глаза на секунду.

Только на одну.

Но мне этого хватило.

Потому что, возможно, это и был предел. Мужчина, который уже понял, насколько виноват своим молчанием, но еще не научился жить с этим пониманием прямо.

— Потому что надеялся удержать все в равновесии, — сказал он.

— А теперь?

Он посмотрел на меня.

Очень прямо.

— Теперь равновесия больше нет.

Вот это я и хотела услышать.

Не обещание.

Не защиту.

Признание.

Мой муж слишком резко запретил мне приближаться к правде.

И теперь, кажется, сам начинал понимать почему: потому что правда уже не просто жила в доме.

Она начала ходить по нему моими ногами.

Даже если эти ноги пока дрожали от слабости.

После слов Рэйвена о том, что равновесия больше нет, я еще несколько секунд смотрела на него молча.

Потому что именно это и было самым страшным итогом всех последних дней: больше никто в этом доме не мог притворяться, будто я просто больная женщина, которую нужно лечить, беречь и тихо пережидать до следующего приступа. Я уже вышла из этой роли. Не полностью — тело все еще держало меня в слабости, ноги дрожали, пальцы мерзли, силы уходили слишком быстро. Но внутренне я перестала быть тем, чем им так удобно было меня считать.